--------------------------------------------------------------------------------


Б. Г. Деревенский ДЕСЯТЬ ДНЕЙ НА СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ

Настоящая статья опубликована в Новом журнале (Санкт-Петербург), № 2, 2000 г.

Как оказалось, весна и лето 2000 г. были последними мирными днями Палестины. Осенью того же года разразилась вторая Интифада, и нынешняя Палестина совершенно не похожа на ту, которая описана здесь. Быть может, тем ценнее эти записи...

1. Terra Sancta
2. Защитник слабых
3. Рута и Фанута
4. Бегство к Мертвому морю
5. Восхождение в Иерусалим
6. Камни Старого города
7. Галилейское море
8. Кесария и Акко

TERRA SANCTA

Как мы приникли к иллюминатору, когда c высоты двух километров увидели берег Палестины! Как неотрывно следили мы за изрезанной кромкой суши, о которую бились стройные ряды волн! Самолет заходил на посадку со стороны Средиземного моря и медленно снижался к аэропорту Бен-Гурион. После четырех часов полета, после нескончаемой гряды облаков, выступила, сверкая на солнце гребнями холмов, Святая земля. Я столько раз писал о ней там, на холодном севере, описывал ее города и народы, дворцы и храмы, что казалось, я знаю о ней все до последней черточки, до последнего камушка, но только теперь приближался к ней наяву и напряженно всматривался в нее как во что-то неведомое и загадочное.

Она все ближе и ближе; уже различается паутина шоссейных дорог, белые кубики зданий, полоски зелени, пальмовые рощи, блестящие капоты автомобилей, наконец, провода, фонари и рекламные щиты на автострадах. Когда вылетали из Пулкова, стояла мерзлая слякоть, а здесь уже давно весна и теплынь, и можно сомневаться, что здесь вообще бывает зима. Впрочем, сама посадка была ужасной. От рева моторов заложило уши, самолет вздрагивал и трясся как контуженный, и у меня даже мелькнула мысль, что если и суждено нам разбиться, то утешением будет то, что случится это не где-нибудь, а на земле Обетованной, то есть почти в раю. Полагаю, кое-кто из почтенных евреев, летевших с нами, успел прочесть молитву, что, видимо, и подействовало, потому что шасси, наконец, коснулись бетона, самолет содрогнулся в последний раз, выровнялся и бодро покатил по посадочной полосе.

Итак, Святая земля приняла нас вполне благосклонно. Аэропорт нам все же напомнил, что мы находимся прежде всего в государстве Израиль. У трапа самолета в две шеренги выстроились стражи безопасности: крепко сбитые парни с бейджами на отворотах пиджаков. Мою идею: а не исполнить ли обычай паломников — припасть к Святой земле, — тут же пришлось отвергнуть как совершенно несуразную. Во-первых: к чему тут припадать? К бетонным плитам аэродрома? Во-вторых, судя по взглядам парней, стоящих у трапа, подобные телодвижения были бы им весьма подозрительны, и я рисковал бы провести ближайшие часы в объяснениях с ними. Словом, мы с Юлией, моим редактором и моей спутницей, постарались стереть на своих лицах эмоции и проявления чувств, и так непринужденно запрыгнули в аэродромный автобус, точно всю жизнь только и делали, что сновали между Питером и Тель-Авивом.

От аэропорта имени Бен-Гуриона до Бат-Яма немного дальше, чем от Пулкова до Питера. На такси — 20 минут езды. И вот уже через полчаса мы избавляемся от дорожных сумок в просторной квартире пятиэтажного дома и выходим на балкон, с которого открывается роскошный вид на море. Кажется, что оно плещется у твоих ног. Умеют же устраиваться некоторые! Хозяин квартиры задерживается по делам, и вместо него еще в аэропорту нас встретила его юная супруга. Она и привезла нас в Бат-Ям. Даже предложенный чай мы просим вынести на балкон, потому что еще не насладились восхитительным зрелищем. Ах, как пахнет морем!

Бат-Ям — это пригород Тель-Авива, вполне современный город, где проживает немало бывших советских евреев, и по главной улице тянутся магазины с русскими вывесками для тех, кто еще не освоил иврит, где звучит русская речь, а продавцы и покупатели давно знают друг друга и обращаются по именам. На наш вопрос: можно ли прожить в Израиле, не владея ивритом, нам объясняют, что можно, если, конечно, мы не собираемся поступить на государственную службу или дебатировать в Кнессете.

Небольшая сценка на рынке. Мы идем вдоль торговых рядов, где продают всякую всячину для приезжих иностранцев. Слышу, за моей спиной голос одного из продавцов: «Mister, your bag is open!..». Оборачиваюсь, смотрю на свою сумку, перекинутую через плечо, и вижу, что она распахнута настежь. «Ах ты, черт! — вырывается у меня невольное восклицание. — Надо застегнуть молнию». «Вот и я тебе говорю: закрой сумку, — переходит продавец на чистый русский язык. — От греха подальше. Потом спасибо скажешь».

Стоимость продуктов в Бат-Яме на порядок ниже, чем в иных городах. Интересно сопоставить эти цены с нашими. Килограмм картофеля стоит 2 шекеля (14 рублей), килограмм помидоров — 3 шекеля (21 рубль), а килограмм краковской колбасы — 18 шекелей (126 рублей). Шаверма на улице продается за 12 шекелей (84 рубля), а одна порция кус-куса в дешевеньком кафе обходится в 20 шекелей (140 рублей). Но это все еще терпимо. Зато цена самой дешевой пачки сигарет, какая у нас стоит 5, от силы 6 рублей, здесь — 10 шекелей (70 рублей)! Так же дороги одежда, обувь, бакалея, книги. Впрочем, цены как в любой приличной капстране.

Израиль-то он Израиль, но для нас это прежде всего Палестина, земля трех тысячелетий, где родилась Библия, где бывали Александр Великий и Цезарь, Ричард Львиное Сердце и Наполеон Бонапарт, и где на заре нашей эры по горным тропам спешил с учениками Иисус. Государства приходят и уходят, а земля остается. И Россия имеет к ней непосредственное отношение. Сюда с незапамятных времен текли русские паломники, и еще в домонгольскую эпоху киевский игумен Даниил обошел все ее святыни и оставил подробное описание своего путешествия.

«Аз, недостойный игумен Даниил, худший из всех монахов, одержимый многими грехами, понужден был своими помыслами и нетерпением, захотел видеть святой град Иерусалим и землю Обетованную... Хотя и был ограничен в средствах, но щедро одарял проводников, чтобы они добросовестно показывали мне святые места».

Это было в 1105 году. Следом за Даниилом устремились и другие русские паломники. В 1389–1405 годах к святым местам ходил Игнатий Смолнянин, в 1419–22 гг. — инок Зосима, в 1558–61 гг. — купец Василий Поздняков, в 1593–96 гг. — Трифон Коробейников, в 1649–53 гг. — Арсений Суханов. И все они написали свои «Хождения». К концу XIX века паломничество из России сделалось повальным. Оно прервалось при Советской власти и по существу не восстановлено до сих пор, хотя кое-что и предпринимается.


ЗАЩИТНИК СЛАБЫХ

То, что мы нищие гости, Изя понял в первый же вечер, когда мы листали при нем справочник Иерусалима в поисках дешевого жилья. Обычный гостиничный номер за 100$ в сутки для нас был запредельным. 50$ тоже дорого. Вот где-нибудь на постоялом дворе, в комнатушке шекелей эдак за 100 (25 $)!

— Н-да... — покачал он тогда головой. — До сих пор у меня бывали люди, которые не знают, что значит: дорого. Что такое: захотеть и не взять. Ну да ладно! Живите пока у меня. Страна наша такова, что отсюда можно запросто попасть в любую ее точку. Были бы колеса. А захотите упасть в Иерусалиме, поедем туда и что-нибудь придумаем.

Изя — это наш хозяин и гид, устроивший нам вызов и поручившийся за нас, что мы не террористы, не иностранные рабочие, что въезжаем в Израиль с благими намерениями и в положенный срок укатим восвояси. Сразу же после рукопожатия он предложил называть его просто Изей. Исраэль Шамир — писатель, журналист, переводчик, а в миру — экскурсовод, работающий с богатыми клиентами (такое впечатление, что в Израиле вообще все гиды, экскурсоводы или хотя бы туристические агенты). Родился Исраэль в Новосибирске, приехал в Израиль еще в 67-м году юным пареньком, участвовал в Синайской войне, награжден орденом, вообще много где побывал и много чего повидал на свете.

Тем не менее, у героя антиарабской войны отнюдь не патриотические взгляды. Не знаю только, были ли у они у него самого начала, либо пришли с возрастом. Еврей, критикующий политику еврейского государства, защищающий нееврейское население (т. е. арабов-палестинцев), в кругу своих Изя числится оппортунистом и ходит «белой вороной». В газетах его называют «агентом на службе у арабских хозяев». Сказанного достаточно, чтобы понять, какая это занимательная личность.

29 февраля. Первый день по приезде согласно воле принимающей стороны был посвящен нашей акклиматизации. Это значило, что мы никуда не поедем, но прогуляемся недалеко от дома, заглянем в Яффу и пройдемся по Тель-Авиву с одним или парочкой визитов к хорошим людям.

День выдался на удивление ясный и солнечный. Мы еще не знали, что так бывает здесь далеко не всегда, и воображали, что впереди нас ждет сплошная теплынь, морские купания и загары . Усаженная пальмами набережная от Бат-Яма до Яффы была заполнена гуляющими. Шумная ватага девчушек в белых колготках и черных накидках, — вероятно, воспитанниц какой-то религиозной школы, — также совершала экскурсию. Наши пути то и дело пересекались. Изя полностью отдался роли гида и уверенно переводил нас с одной улочки на другую, рассказывая о каждой какую-нибудь историю. Нет слов, гид он заправский, хотя и своеобразный. Близ Яффского порта, на огромном пустыре, который с одной стороны подпирает море, а с другой густятся старинные особняки в мавританском стиле, он остановился и завел такую речь:

— Ты пойми системный подход, старик. Вот Яффа. Морские ворота страны. Богатейший город с 170-тысячным арабским населением. Наступает 48-й год. По решению ООН перекраивается карта Палестины: это арабам, это израильтянам. Яффа выделяется в отдельный район в составе Палестинского государства. Анклав. Вокруг земля евреев. Вооруженных. Тут же начинается массированная бомбардировка Яффы. Продолжается она до тех пор, пока ее население не разбегается кто куда. Затем входят евреи, заселяют опустевшие дома, Яффа объявляется пригородом Тель-Авива, затем его частью, — методично стирается память о бывшем арабском городе. Это система, старик. Такая система в России только снилась.

Все это Изя излагает нараспев, не спеша, будто бы читает какой-то народный эпос.

— А ты не перебарщиваешь? — спрашиваю я с сомнением. — Несчастные беззащитные арабы и вооруженные до зубов евреи. Так ли было?

Изя благодушно ухмыляется:

— Что такое Яффа тогда, и что такое Яффа сейчас? Надо было тебе повидать Яффу тогда. Сейчас это городской микрорайон с подавляющим еврейским населением. Вот и ответ на твой вопрос.

— Но ведь пишут о войне евреев за Национальную независимость. Против тех, кто грозился «сбросить их в море». В учебниках дети читают.

— Оставь, старик! Какая война за Национальную независимость? Государство Израиль тогда только образовалось. «За независимость» от кого? От того, кто здесь жил? Это был раздел Палестины. Именно раздел. И раздел кровавый.

— Да-а... — киваю я с усмешкой. — Теперь ясно, почему тебя называют предателем родины и арабским наймитом.

Тем же вечером, когда мы сидели в гостях у Михаила Гробмана, тель-авивского художника и издателя, тот поведал:

— Мы с Изей похожи. Оба защищаем слабых. Только понимаем их по разному.

Немного погодя речь зашла о талмудических правилах. «В Талмуде все предусмотрено, — говорит Михаил, — все целесообразно и справедливо. “Почитайте субботу”. Это значит, между прочим, что в субботу нельзя убить человека...» — «Ну, да! — весело отозвался Исраэль. — Еврея. А гоя можно и даже нужно. Вся разница в том, что ты говоришь о человеке-еврее, а я — о человеке вообще».

Когда вышли из гостей на автобусную остановку, чтобы ехать домой, то есть в Бат-Ям, царила уже полная темнота. В Палестине темнеет стремительно: в половине шестого вечера еще блистает солнце, а в половине седьмого уже кромешная тьма. Впрочем, тель-авивские улицы щедро освещены фонарями.

— Послушай, Изя, — говорю вдруг я. — Наверное, в России ты был бы защитником чеченцев.

— Почему «был бы»? — пожал он плечами. — Я и сейчас за них.

С тем и погрузились в подъехавший автобус. В общем и целом я считал этот день неудачным. Пока бродили по улочкам Яффы среди старых и новых особняков, еще ничего. Но как вошли в Тель-Авив, настроение пропало. Шумный, тесный европейский город. Толкотня на улицах. Современные супермаркеты . Бетонные небоскребы. Точно как в каком-нибудь Хельсинки . Стоило ли из-за этого лететь за тридевять земель? К черту эту «акклиматизацию»! Завтра же куда-нибудь вглубь страны, в старину, в древность, в эллинистический и римский мир. Мы ищем седую, тысячелетнюю историю. Понимает ли это он, наш распорядительный гид?


РУТА И ФАНУТА

1 марта. Идея была неординарной: отправиться в Самарию, древнейшую землю, усеянную останками исчезнувших, некогда великих городов. Подняться на священную гору самарян Гаризим. Когда-то там стоял их Храм, соперничавший с иерусалимским. Самаряне и иудеи вообще не выносили друг друга. «Мы с иудеями не сообщаемся», — сказала Иисусу самарянка, когда он попросил у нее воды. Народы-братья, практически одно Писание, одна вера. И вот поди ж ты: такое длительное противостояние!

Изе идея пришлась по душе. Тем более, что немногие туристы выбирают этот маршрут. Сам он был в Самарии аж год назад. Все больше возил в Иерусалим, в Вифлеем, в Назарет, в исхоженные места. «Да-а, старик... Самария – Шомрон: это особая страна. Да будет так! Иерусалим подождет. В него надо входить подготовленным». Тут же нашелся и спутник с транспортом. Юрий из Атлита, приятель Изи, владелец новенькой «Шкоды», зажегся желанием увидеть нынешних самарян; он уважал их за то, что они сохранили свое древнее письмо.

И вот мы мчимся по автостраде, ведущей от моря в голубизну самарийский гор и ущелий, там, где некогда проходила главная караванная дорога, и торговцы-греки, а затем римляне и византийцы везли свои богатые товары. Собственно говоря, настоящих самарян осталась небольшая горстка — человек 500–600. Еще в прошлом веке этнографы предсказывали им полное вымирание. Но они не только выжили, но и прекрасно обустроились на своей священной горе. Основное население нынешней Самарии — это евреи и арабы-палестинцы. Здесь несколько отдельных палестинских анклавов, подчиненных правительству Ясера Арафата.

Вот и первый из них: Туль-Карм, город со сплошным палестинским населением, только недавно выделенный Израилем Арафату, — своеобразное государство в государстве. На блокпосте молоденькие арабы в военной форме с автоматами наперевес. «Сейчас увидят израильские номера на машине», — вздыхает Юра. И точно: нам приказывают остановится и начинается придирчивый досмотр. Арабская речь солдатика нам не совсем понятна, но хмурое лицо его вопрошает само по себе: «Зачем въезжаете? С какой целью?» Изя поспешно нацепляет на грудь бейдж профессионального гида и добродушно объясняет, что везет русских туристов по святым местам Самарии. И тут же шепчет мне: «Брось снимать. Спрячь камеру. Не раздражай их...»

Если бы, изучая Изины документы, палестинцы представляли, что перед ними их агент, защитник и мессия, они бы наверняка устроили ему салют. Но, увы, злостный оппортунист известен только у своих, у евреев, а те, кого он защищает, за кого ратует, даже не догадываются о его существовании. «Арабские хозяева» Изи тут явно недоработали.

Наконец, досмотр закончился, мы смогли продолжить свой путь и через несколько метров очутились в типичном палестинском городе, где вместо еврейских иероглифов, к которым мы уже привыкли и смотрели на них как на родные, повсюду виднелись исключительно арабские надписи. По улицам шествовали бородатые шейхи в полосатых куфиях, женщины кутались в белые платки, мальчишки толкали какие-то тележки. Центральная площадь города — касба —окружена домами самых богатых горожан и мечетями с взметнувшимися в небо шпилями минаретов. Я включил видеокамеру и вертел ее то вправо, то влево, пока мы не выехали из Туль-Карма.

Дорога карабкается все выше и выше по склонам гор, покрытых густой зеленью, вьется змейкой, подкрадываясь к величественным вершинам центрального хребта. Мы уже где-то в сердце Самарии, но никак не можем отыскать поворот на древнюю Себастию, бывшую когда-то средоточием всей этой страны. Изя перебирает в руках путевые карты и спорит с Юрой, по какой дороге лучше поехать. Мы с Юлей молчим в напряженном ожидании. Туристский автобус, промчавшийся мимо, указывает нам верный путь. Мчимся за ним и буквально влетаем в каменные ворота, представленные останками двух круглых башен эллинистического времени.

Да, это она, великая Себастия! Здесь стоял город, несколько веков бывший столицей северного Израильского царства, взятый ассирийцами в 721 году до нашей эры, заселенный затем переселенцами из Месопотамии, которые смешались с местным населением и составили этнос самарян. Наивысшего расцвета город достиг при Ироде Великом и первых римских наместниках, то есть на рубеже нашей эры. Ирод обнес его новой стеной, построил в нем роскошные здания и назвал его в честь своего покровителя Цезаря Августа Себастией («Август» по-гречески: «Себастос»). Самого Ирода за глаза называли себастийцем; именно так он именуется в 3-й Сивиллиной книге, где рассказывается о приходе лже-Мессии, который потрясет мир. Лже-Мессия, «себастиец», — это Ирод.

Ныне в Себастии раскопаны Иродова базилика, храм Августа, римский театр и византийско-крестоносская церковь, построенная на месте обретения головы Иоанна Крестителя. Мы идем по развалинам, и я постоянно заглядываю в книгу Изи, где дан план городища. Театр, храм, базилика... Это детали. Меня интересуют масштабы Себастии: где пролегала внешняя стена, как далеко она простиралась, где находились жилые кварталы? В воображении рисуется огромный город, бурлящий жизнью, вереницы верблюдов, теснящиеся в воротах, важные патриции, поднимающиеся на форум, и сребробородые жрецы, совершающие жертвоприношение в храме.

Мои грезы прерывает местный коробейник, подходящий поочередно ко всем туристам и предлагающий свой товар. На его ладони горсть античных монет, начиная с сиклей Ирода Великого и кончая римскими и византийскими динариями. Я поражен таким обилием редких монет и неспешно нахожу среди них одну из самых ржавых и неприметных. Быть не может! Знакомые по нумизматическим справочникам очертания жреческого посоха — литууса, еле различимая греческая надпись: «Тиберий Кесарь». Лепта Понтия Пилата! Та самая, которая чеканилась во дни Иисуса, и которую он, возможно, держал в руках. Спрашиваю, какова цена? «Сто долларов», — говорит коробейник. Начинаем торговаться. Если бы он назвал цену в тысячу долларов, и если бы у него вместо горсти имелось всего две-три монетки, я бы не сомневался в их подлинности. А так: явная подделка! «Где взял?» — спрашиваю через переводчика-Изю. «Здесь нашел, — отвечает. — Дождем вымыло». Врет, думаю: штампуют где-то дубликаты и сплавляют простакам-туристам. Но... чем черт не шутит?! Уж больно окисленная монета, совсем ржавая, с видимым налетом времени. «Ладно, — говорю, — бери двадцать баксов, и монета моя». Он как бы нехотя соглашается.

На заднее сиденье автомобиля я плюхнулся с чувством триумфатора, предвкушая, как изумятся мои друзья в Петербурге, когда я покажу им лепту Понтия Пилата. В приподнятом настроении уже не замечалось, что погода стремительно испортилась, налетели тучи и стал накрапывать дождь. Мы продвигаемся на святую гору Гаризим, надеясь достичь вершины еще до захода солнца. Через несколько ущелий открывается Наблус, по-еврейски Шхем (Сихем), где у иудаистов, христиан и мусульман имеется общая святыня — могила патриарха Иосифа.

Наблус — еще один арабо-палестинский анклав. После землетрясения 1927 года город отстроился заново и стал вполне современным мегаполисом, мало в чем уступающем Тель-Авиву. Высотные здания, взбегающие в гору, казалось, стоят одно на крыше другого. В центре города разбит просторный парк. В православной церкви паломникам показывают Иаковлев колодец, у которого, по преданию, Иисус беседовал с самарянкой. Удивительна глубина этого колодца: мы опускали веревку с ведром метров на 30–35, прежде чем оно коснулось воды. И это при том, что сам колодец находится в комнате, давно уже ставшей подвальным помещением. Близ холма Тель-Балата, где ведутся раскопки древнего Сихема, находим могилу патриарха Иосифа, которая, впрочем, совсем не видна из за окружившего ее бетонного забора с колючей проволокой и израильским флагом. Вход закрыт. «Ну вот, — улыбается Изя, — там, где святыни попадают в руки евреев, никого не пускают». Он еще пытается вести переговоры с вооруженной охраной, но она неумолима. Разрешены только специальные посещения, объясняют, в специальные дни. Такой секретный объект, эта древняя могила. Вежливо-безразличные лица охранников немного проясняются, когда они узнают, что мы — русские путешественники. «О, среди нас тоже есть русский! Сейчас мы его приведем». Через минуту к нас выходит стриженный солдатик с автоматом на груди. «Ничем не могу помочь, — заявляет он по-русски, но достаточно сухо, очевидно, в неудовольствии, что брятья-евреи напомнили ему о бывшем советском гражданстве (скорее даже, его родителей). — Я-то чем могу помочь? Доступа нет. Обращайтесь куда следует». — «Бог с ними, — говорим мы Изе, — оставим это место. Начинает смеркаться, поторопимся на Гаризим». Утешением нам служит то, что гробницы остальных еврейских патриархов, включая праотца Авраама, находятся в Хевроне во власти мусульман, — то есть в принципе открыты.

Священная гора едва ли не нависает над городом, а ее вершина окутана туманной дымкой. Понтий Пилат лишился своего поста из-за этой горы. Возбужденные каким-то местным пророком самаряне собрались, чтобы подняться на гору и найти сокрытые там сосуды Моисея. Узнав о народном стечении, подозрительный наместник распорядился разогнать толпу. Посланные им воины встретили сопротивление, отчего произошло настоящее сражение и пролилась немалая кровь. Самаряне пожаловались на Пилата вышестоящим римским чиновникам, и он был снят с должности. Этим событиям посвящены несколько глав моего романа «Пилат». А начинается рассказ с описания горы: «Необычайно красива гора Гаризим при восходе солнца. В первом часу темно-серые склоны ее еще окутаны предутренней пеленой, в расселинах густится сумрак и тревожно клекочет сипуха. Наконец, на востоке брезжит первый луч, и тут же в ответ гора отзывается тысячью огоньков. Это сверкают гладкие валуны и камни, обильно усыпающие поверхность горы. Наконец одевается в зеленый цвет покатая вершина, появляется густой кустарник, затем зеленеет растительность пониже, и наконец наливаются цветом тенистые сады, разбитые у подножия...»

Да, хорошо писалось в теплом кабинете. Теперь, глубоким вечером, в серой мгле, поглотившей вершину Гаризима, все выглядит иначе. Обувь вязнет в грязи и скользит по мокрым валунам. Дует холодный пронизывающий ветер. Под его сердитым напором еле успеваем оглядеться: где тут легендарный камень, на котором Авраам собрался принести в жертву своего сына Исаака? где стояла скиния Иисуса Навина? Древнейшие памятники скрыты под строениями последующих эпох, в свою очередь также разрушенных. На месте бывшего самарянского храма руины христианской церкви Девы Марии, воздвигнутой в византийское время. И здесь же, в северо-восточном углу комплекса турецкая постройка: мавзолей шейха Абу Ранема. Вконец разбушевавшийся ветер сгоняет нас с вершины в небольшой поселок, где проживает община самарян, потомков тех гордых людей, которые некогда противостояли Пилату. В местном кафе за столиками встречаем десяток мужчин: убеленных сединами стариков и еще безусых юношей. Женщин не видно. Так вот они какие, самаряне! Лицами очень похожи на арабов, но одеты по-европейски. Понемногу завязывается разговор, опять же при помощи Изи, который общается с ними на иврите. Самый авторитетный из присутствующих — важный господин в очках, редактор местного и, пожалуй, единственного самарянского журнала. К нему я обращаю следующий вопрос: «В некоторых книгах мне доводилось встречать особый самарянский термин: Фанута. Что он означает, нельзя ли разъяснить подробнее?»

«Чтобы понять, что такое Фанута, — говорит редактор, — надобно знать, что такое Рута. Рута, то есть «Желание», это период времени, когда люди жили в согласии с Богом. Он продолжался от исхода из Египта до первосвященства Илии, судьи Израилева, после смерти которого божественные законы нарушились и в Израиле произошел религиозный раскол. В результате Бог отвернулся от людей. Наступила Фанута или Панута, что значит «Отворачивание лица» или «Сокрытие», и это продолжается по сей день». — «И что будет потом?» — спрашиваю я. «Фанута закончится, когда придет Мессия, по-нашему: Тахеб, восстановит Закон и положит начало Царству Божиему». — «Итак, вы верите в Мессию? А в воскресение мертвых?» — «Безусловно верим». Не смотря на то, что мое любопытство было уже удовлетворено, ученый самарянин почел своим долгом добавить следующее:

«Вы находитесь у святой горы, к которой рано или поздно придут все народы. Сейчас насчитывается 650 собственно самарян и более тысячи человек, которые разделяют нашу веру и вместе с нами участвуют в празднествах. Но в конце концов весь мир обратится к нам. В 1911 году русский священник Протопопов был на этой горе и оставил описание нашей Пасхи и церемонии жертвоприношения. Теперь я приглашаю и вас прийти к нам на Пасху. Это самый большой наш праздник».

Все это Изя переводит добросовестно, без тени улыбки. Но после того, как поблагодарив редактора за беседу и за приглашение, мы выходим из кафе и садимся в Юрину «Шкоду», к нему возвращается обычное его ерничество.

— Интересно все-таки побывать у них на Пасхе, — говорю я, — посмотреть церемонию жертвоприношения.

— Старик, я и сейчас расскажу тебе, какое это жертвоприношение. Каждый приходит со своим бараном, поджаривает его и съедает с аппетитом. У кого нет барана, то стоит рядом и облизывается. Затем все расходятся по домам.

— Полно, ты несправедлив к ним. Это очень любопытный народ, заслуживающий серьезного отношения.

Позже я не преминул заглянуть в книжку Василия Протопопова «Поездка к самарянам» и прочел там: «Не враги и не кровавые соперники теперь самаряне в отношении иудеев, а какие-то живые обломки давно минувшей истории, археологический материал, наделенный даром речи...» Это писалось в 1911 году. Что-то не заметил я особенных обломков в уютных домиках-коттеджах самарянского поселка, в выглаженном костюме редактора журнала и в щелкавшем над моим ухом фотоаппарате (кажется, они меня снимали; вероятно, для того же журнала). Это евреи считают самарян безродными пришельцами, а этнографы говорят об их месопотамском происхождении. Сами самяряне называют себя потомками Иосифа и Финееса, Левия и Вениамина, хранителями подлинной Торы, которую написал Авишуй на горе Гаризим, в Доме Божием (Бет-Эль). В одной самарянской хронике, которую издал у нас тот же Василий Протопопов, так говорится о религиозном расколе после Илия: «В то время израильтяне разделились... Самаряне, чтившие святость горы Гаризим, остались верны правде; другие, из колена Иуды и Вениамина (т. е. иудеи), признали святость города Иевуса (т. е. Иерусалима)». Поэтому и чтят самаряне только Тору — Пятикнижие Моисеево. Вся дальнейшая библейская история отвергнута ими как подложная, — и книги Царств, и книги Пророков, и псалмы. «...В то время появились Осия, Иоиль, Амос и назвались пророками, — читаем далее в хронике, — но община самарян, следуя заповеди Господней во святой Торе не внимать ложным пророкам (имеется в виду Вт 18:20–22. — Б. Д.), не признала их». Следуя самарянскому преданию, царь Навуходоносор лично разбирал вопрос, какое место священнее, Иерусалим или Гаризим. «Самаряне, сыны Иосифа, — повествует хроника, — принесли свиток Торы и прочли перед царем свидетельство о [святости] горы Гаризим, что она является богоизбранным местом (например, Вт 11:29. — Б. Д.). Иудеи также принесли книгу и сказали, что это книга царя Давида (книга Царств? — Б. Д.). Зоровавель приблизился к царю и сказал: “Царь Давид повелел, чтобы избранным местом было гумно Иевусеев (т. е. Иерусалим)”. Тогда увидел царь, что правда не на стороне Зоровавеля и его общины, а на стороне сынов Иосифа. И повелел царь приносить жертвы на горе Гаризим, а в Иевусе не приносить жертв».

Вся дело в том, что в Торе, т. е. Пятикнижии Моисеевом, действительно ничего не говорится о Иерусалиме. Традиция почитания этого города возникла позднее, а до этого древние израильтяне считали обителями Бога разные места, в том числе и гору Гаризим. Самаряне взяли на вооружение эту более древнюю традицию, и, придерживаясь ее, они с формальной точки зрения более правы чем евреи.

...Спускаемся с покрытой мглою и туманом горы Гаризим, выезжаем на хорошо освещенную скоростную автостраду и возвращаемся в Бат-Ям. На Побережье и в Шефеле, — районе, отделяющем Побережье от Нагорья, — проложено немало современных дорог. Справа и слева на высоких скоростях мчатся автомобили. Каждый второй израильтянин, уверяют нас, имеет личный автотранспорт. В иных семьях — по несколько машин.

— С Гаризимом был уже перебор, — резюмирует Юра прошедший день. — Слишком много впечатлений сразу. Не вмещается.

«Хм, — думаю я. — Счастливый человек. Ему можно не торопиться. Что же до меня, то, если бы не тьма и не злостный ветер, я бы не отказался сейчас подняться и на гору Эйвал».


БЕГСТВО К МЕРТВОМУ МОРЮ

2 марта. К утру море сделалось совершенно неузнаваемым. Свирепые волны яростно набрасывались на прибрежные скалы, грозя разбить их вдребезги и ворваться на сонные улочки Бат-Яма. Над всем Побережьем, над всей Шефелой, над всем Нагорьем царил плотный непроницаемый туман. Мы встали обескураженные и растерянные. День, похоже, пропащий. «Ничего, ничего! — успокоил нас Изя. — Ничего не пропало. Сейчас быстренько пересечем страну и спустимся к Мертвому морю. Там всегда тепло, и всегда светит солнце. Есть у нас, в Израиле, такой оазис. Во всяком случае купание я вам обещаю».

Он взял для нас напрокат автомобиль и сам сел за руль. Поспешный отъезд наш, и та скорость, с которой мы пустились на восток, и как стремительно перемахнули Нагорье, все это походило на бегство. Мы спасались от ненастья, бежали от сырости и мглы, ожидая обещанного рая.

И, в самом деле, после того, как по правую руку в сизой дымке остался Иерусалим, и трасса пошла вниз, скалы расступились, туман рассеялся и блеснуло солнце. Зона Мертвого моря и русло Иордана представляют собой природную впадину, расположенную на 400 метров ниже уровня мирового океана. Со всех сторон впадину окружают горные хребты, охраняющие ее плотной стеной и оберегающие уникальный микроклимат.

Еще на подъезде к Иерихону, там, где проходила некогда римская дорога, мы немного расслабились и позволили себе любоваться открывшимся пейзажем. Высоченные скалистые горы чередовались с темными пропастями, на краю которых кружилась голова. В этой фантасмагории было что-то жуткое и одновременно торжественное. Понятно, почему у туристов так популярен православный монастырь Георгия Хозевита. Примостившийся под огромной отвесной скалой в глубоком ущелье Вади-Кельд, он является самым экзотическим зрелищем Палестины. Конечно, мы засняли его на видеокамеру со всех возможных сторон. По узкой тропинке взобрались на скалу, расположенную прямо напротив. В ущелье так тихо, что слышно, как лают собаки на монастырском подворье. Небольшие почти игрушечные башенки, декоративные мостики и черные пещерки кажутся ожившей декорацией к сказкам «1001 ночи». Этим монастырем можно любоваться часами.

К полудню достигаем Иерихона. Глядя на разбросанные посреди пальмовых рощ низенькие домики с типичными на Востоке заборами-дувалами, окружающие внутренние дворы, трудно поверить утверждениям археологов, что это самый древний город на земле. Иерихон существовал еще в 3-м тысячелетии до новой эры, задолго до того, как к нему приступило и взяло его приступом войско Иисуса Навина. Согласно Библии, стены Иерихона пали от громогласного рева израильских труб. Отсюда пошло выражение: «труба иерихонская» или «иерихонские трубы». От древнейшего поселения остался лишь небольшой холм Тель ас-Султан, где ныне ведутся раскопки. Километром южнее обнаружена платформа дворца Ирода Великого; ненавистный евангелистам царь провел в нем свои последние дни. Все это мы осматриваем достаточно бегло: Изя спешит к холму Хирбет аль-Мафьяр, к особенно любимому им месту. Здесь располагаются останки некогда пышного арабского дворца, воздвигнутого халифом Хишамом ибн Абд аль-Маликом (724–743 гг.). Арабские завоеватели тогда еще только обустраивались в Палестине, еще не сложилась собственно мусульманская архитектура. Посему дворец Хишама представляет собой причудливое смешение форм, заимствованных у римлян и византийцев. В парадных воротах дворца стояли статуи обнаженных женщин, — явление, совершенно невозможное в последующее время Ислама. Халиф Хишам любил роскошь: к обширному внутреннему двору примыкают комнаты отдыха, молельни, бассейны для ритуального омовения, римские термы. Отдельный зал с мозаичным полом наполнялся водой по щиколотку. Увы, Хишам недолго наслаждался своим детищем. Через несколько лет после окончания строительства сильнейшее землетрясение обратило дворец в развалины. Он был покинут и уже никогда не восстанавливался.

Следующий пункт нашего путешествия — знаменитая гора Искушения, на которой, по преданию, Иисус постился сорок дней, отчего ее называют еще горой Сорокадневия — Каранталь. Игумен Даниил называл ее горой Гаваонской. Здесь всегда полным полно туристов и паломников. Желающие поднимаются на вершину горы посредством фуникулера. После такой впечатляющей прогулки, узнав все о посте и искушениях Христа, туристы чувствуют столь зверский аппетит, что автобусы немедленно доставляют их к расположенной поблизости таверне, откуда соблазнительные запахи разносятся далеко по окрестности. Соблазнили они и нас.

И вот мы сидим на открытой веранде таверны, трапезничаем, поглядываем на вершину горы, и делимся впечатлениями от увиденного.

— Н-да, — говорю я. — Бизнес поставлен тут на широкую ногу. Плати десять шекелей, прыгай в вагончик, и ты на вершине. Можно захватить с собою горячий кофе.

— Похоже, ты раздражен? — добродушно спрашивает Изя, закрывая один глаз.

— Не знаю. Может быть. Слишком многое здесь к услугам обывателя. Евангелия породили Лас-Вегас.

— Что же? Не нравится фуникулер, можно подняться и пешком по тропе. Было бы желание.

Помолчали, пережевывая бифштекс.

— А гора-то дьявольская. — говорю вдруг я.

— Как так? Почему? — недоумевает Изя.

— Посуди сам. «Берет Его диавол на высокую гору и показывает все царства мира...» Так, кажется, писано в Евангелиях? И вот она, эта гора. Что, Иисус сам выбрал ее? Нет. Ее выбрал дьявол. Но почему из всех окрестных гор он поднял Иисуса именно на эту? Не потому ли, что именно на ней он мог и хотел произвести на Иисуса наибольшее впечатление? Значит, это особая гора, где дьявол наиболее силен и могущественен. Следовательно, Гора Искушения — гора дьявольская.

— Может оно и так, — говорит Изя нараспев. — Может гора и выбрана дьяволом, но символизирует она не силу дьявола, а победу Иисуса.

— Победу Богочеловека, — уточняю я. — Но, поскольку простые смертные не боголюди, я бы советовал им держаться подальше от этой горы. На всякий случай. А то мало ли что. Искушений им хватит и без этого.

Третий час пополудни. Припекает солнце, мы покидаем Иерихон и направляемся к Мертвому морю, жемчужине Палестины. Во все века оно славилось уплотненной чрезвычайно соленой водой, из-за чего его иногда называли Соленым. Никакой жизни в такой среде быть не может. Потому-то море это и мертвое. Однако, купающихся в нем предостаточно во всякое время года. Особенно знаменита целебная грязь, которой пользовалась еще Клеопатра. На том пляже, где мы остановились , имелся специальный служитель, за несколько шекелей устраивающий желающим отличную грязевую ванну. Пока он натирал мою спутницу грязью, я попробовал окунуться. Берег каменистый, но в метрах шести-семи далее начинается ил. Вода вязкая и в самом деле очень соленая. Тело легко всплывает, проще говоря, выталкивается на ее поверхность. Не скажу, однако, что я мог бы, вытянувшись в длину, читать в руке книгу, как это рисуют в иных путеводителях.

Меня предупреждали, что слишком долго оставаться в этой воде не рекомендуется. Минут через десять я выскочил обратно и подсел к Изе, который сидел в пляжном баре и попивал горячий кофе. «Ну, как?» — спросил он. «Ничего особенного, — молвил я. — Море как море». «На тебя не угодишь», — развел он руками. Мы поговорили еще немного, и тут обнаружилось, что икры моих ног прилипли к скамейке. Что такое? Я провел ладонью по своему лицу и ощутил такой же липкий налет. «Да ты весь в соли! — рассмеялся Изя. — Что же ты после купания не принял, как все, душ?» «А надо было принять душ?» «Конечно! Немедленно беги в душевую в том конце пляжа. Иначе засолишься».

Любопытно, что средневековые арабские географы называли это море Зловонным. Что тут имеется в виду? Наш соотечественник игумен Даниил пояснил это следующим образом: «...исходит из него дух знойный, смердящий, сушит и сжигает всю эту землю». Странно, но мы никакого зловония не ощутили. Возможно, это от того, что мы посетили море в иное время года, — ранней весною, когда еще не воцарился летний зной; возможно, мы попали на хороший пляж; возможно, наконец, что-то изменилось в климате.

Мертвое море неуклонно высыхает. Каждый год береговая линия сокращается на один метр и более. Причиной тому широкомасштабная добыча соли старым дедовским способом. На юге вода уже отступила от прежней отметки на десятки километров. Некогда погибшие в морской пучине города Содом и Гоморра теперь оказались снова на суше.

День клонится к закату, но еще остается время, чтобы посетить городище Кумран, расположенное в пяти километрах южнее по берегу моря. Это место прославилось совсем недавно, после того, как в 1947 году были обнаружены древнееврейские свитки, спрятанные в скалистых пещерах рядом с поселением. Первый из таких свитков нашел до того безвестный арабский пастух, юноша по имени Мухаммед ад-Диб («Волк»). Теперь его имя фигурирует в всех справочниках. Написаны горы ученых трудов, посвященных кумранским текстам. Судя по этим текстам, их авторы принадлежали к религиозной секте, которую можно отождествить с известными по античной литературе ессеями. Эта группа вела изолированную от общества и строго регламентированную жизнь в ожидании близкого конца света. Многое в учении кумранитов соответствует чаяниям первых христиан.

Я уже говорил, что Исраэль — очень своеобразный гид? Поднимаемся на смотровую площадку, откуда открывается вид на кумранские пещеры и на древнее поселение, разбитое у подножия гор. Он объявляет:

— Мы находимся на холме Хирбет-Кумран, на раскопках городища рубежа нашей эры. Что это такое, никому толком не известно. Связь между рукописями, найденными недалеко отсюда, и этим местом вызывает большие споры...

— Послушай, Изя, — говорю я, превозмогая хохот. — Так нельзя. Эдак ты разгонишь всех туристов. И потом. В Питере у меня есть знакомый профессор, который написал книгу о кумранитах. Был бы он сейчас здесь, ответил тебе по всем пунктам.

— И я приведу тебе десять профессоров, — парирует он невозмутимо и продолжает свой экскурс.

Рядом с городищем разбит современный павильон для туристов. К их услугам бар, магазин со всевозможными альбомами и плакатами, ювелирными и декоративными изделиями. В кинозале крутят фильм о жизни кумранитов. «А может и прав наш сведущий гид, — подумалось мне. — Вокруг этих свитков и впрямь много чего лишнего наворочено».


ВОСХОЖДЕНИЕ В ИЕРУСАЛИМ

3 марта. Пятый день нашего пребывания на земле Обетованной выдался превосходным. От недавнего ненастья не осталось и следа. Небо было голубым и ясным, а погода установилась настолько мягкая, что мы решили закончить этот день непременно в Иерусалиме. Не в первый раз уже мы пересекали Шефелу и поднимались в центральную часть страны, но только теперь смогли по-настоящему оценить редкую красоту Нагорья. За каждой горной грядой открывалась другая, еще выше и живописнее. Весенние деревья стояли в цвету, роняя белые лепестки на прогретый солнцем асфальт. Начало марта... Считают, что и Иисус родился ранней весною, а церковная дата — 25 декабря — надуманная. Во всяком случае рассказ евангелиста Луки о том, что к новорожденному пришли пастухи, бывшие в ночном, заставляет думать, что это была пора, когда отощавший за зиму скот выводят на весенние пастбища.

От Бат-Яма до Иерусалима можно проехать за 30–40 минут, но мы потратили на этот путь несколько часов, то и дело останавливаясь, выходя из автомобиля и совершая экскурсии по заповедным местам. Через некоторое время въезжаем в Эммаус, дорогое для сердца христианина селение. По тому же Луке известно, что первыми узрели воскресшего из гроба Христа двое учеников, шедшие в Эммаус. Поначалу они не узнали своего спутника и только на вечерней трапезе, будучи уже в селении, поняли, что перед ними воскресший учитель, заметив каким характерным движением он преломляет хлеб, т. е. лепешку. Правда, если это тот самый Эммаус, то надо признать, что Лука ошибся: селение удалено от Иерусалима не на 60 стадий, как сказано в Евангелии (24:19), а на 160 (22 км). В византийское время в Эммаусе была построена внушительная церковь, посвященная явлению воскресшего Христа. Археологи выяснили, что она построена на месте римской виллы II века н. э. Церковь была разрушена персами в 614 году (в тот год персидского вторжения в Палестину почти все христианские святыни подверглись разрушению, а Крест Господень увезен из Иерусалима в Ктесифон, столицу шаха Хосрова II), затем восстановлена крестоносцами, хотя и в меньших размерах. Ныне она пребывает в руинах. Самый замечательный памятник в этой церкви — это баптистерий, или, как говорили на Руси, иордань, — небольшое каменное углубление для ритуальных омовений, — края которого повторяют форму креста. Отцы церкви верили, что где-то близ Эммауса, когда наступит конец света, разобьют свой стан полчища Антихриста. У Иеронима Блаженного читаем: «...выступив с великим множеством, чтобы губить и истреблять многих, он (Антихрист) поставит шатер свой в Апедно близ Никополя, прежде называвшегося Эммаусом, где начинается возвышенная нагорная часть Иудейской страны» (Толкование на пророка Даниила).

Недалеко от Эммауса находится гора Сува (Цоба). Не знаю, зачем Изя заехал на нее. Неверное, он полагал, что мы останемся в восхищении от руин крестоносского замка. Замок как замок. Мое внимание привлекло другое. С вершины Сувы хорошо просматривался израильский кибуц, расположенный под горою. Кибуцы — вообще притча во языцех. Коммунисты любят ссылаться на них как на показатель того, что все народы рано или поздно придут к обобществлению средств производства (а, может, и имущества). «Как живут кибуцники? — спрашиваю Изю. — Судя по их хозяйству, по технике, по благоустроенным домикам-коттеджам, неплохо».

— Знаешь, старик, не так давно всякий член кибуца в Израиле был как американец в России. Миллионер. Но после того, как они решили ввести у себя дифференциацию доходов, и сдуру проголосовали за это, все вернулось на круги своя. Теперь 10 процентов их имеют все, остальные — ничего. Но когда голосовали, каждый надеялся, что он будет в этой десятке.

Ближе к Иерусалиму попадаем на узкую асфальтовую дорогу, перебегающей с одной горы на другую через узкие ущелья и широкие долины, но так или иначе берущей все круче и круче.

— Видите, — говорит Изя, нарочно свернувший на этот путь, — какая крутая дорога на Иерусалим!

— Еще бы! — говорю я, вспоминая рассказы благочестивых паломников. — Прямо-таки восхождение в Иерусалим.

Реакция Изи совершенно неожиданна. Видимо, я повторяю эту фразу уже не в первый раз, и она его порядком проела.

— Хм, Иерусалим... Что, Иерусалим? Ты воспринимай Иерусалим в контексте, старик. Это только один из населенных пунктов Палестины.

Ладно, пусть будет так. Через три-четыре километра достигаем Айн-Карема, еще одного населенного пункта. Христиане почитают его тем самым «городом Иудиным», который упомянут евангелистом Лукой как место встречи Марии и Елизаветы. Здесь родился Иоанн Креститель, а его отец Захария произнес свое знаменитое благословение. Во дворе церкви, посвященной этому событию, текст благословения (то есть 67–79 стихи 1-й главы Евангелия от Луки) выбиты на табличках на самых разных языках, начиная от греческого и кончая японским. Разглядывая эту галерею, я подумал, что здесь, наверное, представлены все языки мира кроме того, на котором это благословение и было произнесено иерусалимским священником Захарией, — кроме арамейского.

Рядом с Айн-Каремом высится живописная гора, на которой расположен Горненский монастырь, принадлежащий Русской православной церкви . «Посмотрим что ли, где обитают наши?» Решено. Взлетаем на гору и прокатываемся по внутреннему дворику перед воротами монастыря. Знакомые маковки церквей с пятиконечными крестами весело поблескивают на солнце. За оградой зеленеет любовно ухоженный сад.

— Недурно тут у них, — говорю я. — Воздух свежий, видно далеко...

— А что, — спрашивает наш гид, — хотите здесь остановиться? Паломники принимаются. Могу устроить.

— У монахов-то?

— У монашек, — уточняет Изя, прищуривая глаз. — Монастырь-то женский.

— Да?! — восклицаю я и как-то по новому, с интересом разглядываю окружающий пейзаж. — И что, есть молодые?

— Думаю, хватает. Из России приезжает немало молоденьких послушниц . Ну, так как? Хотите жить в Горнем?

— Посмотрим, — говорю я, оглядываясь на свою спутницу. — Оставим монастырь как запасной вариант.

Через пару поворотов открывается Иерусалим, правда, пока еще Новый город, самые западные его кварталы. В этот раз мы особо не задерживаемся в столице. Проезжаем по основным магистралям, заглядываем в район ашкеназских евреев, где толпа на перекрестках чернеет от традиционных сюртуков и шляп, в уличном кафе поглощаем непременный хуммус и все, что к нему прилагается, выезжаем на Яффскую улицу и направляемся прямиком в Вифлеем. Иерусалим еще успеет открыться нам, а пока нужно выжать все из казенного автомобиля, взятого напрокат только на два дня.

Вифлеем совсем недалеко: каких-нибудь пятнадцать минут хорошей езды. По словам Изи, раньше здесь были очень скверные дороги, но теперь проложили широкое шоссе для удобства многочисленных туристов. Вечерами шоссе зажигается гирляндами огней, вспыхивают пятиконечные звезды, сложенные из красных лампочек, — аналоги знаменитой «вифлеемской звезды». Сам Вифлеем, по крайней мере, в той части, где мы проезжали, довольно чистый приятный городок, похожий этим на Яффу. Не известно, был бы он сейчас таким и был бы вообще, не отправь сюда евангелисты Матфей и Лука находящуюся на сносях Деву Марию с ее обручником Иосифом. Тогдашние иудеи были убеждены, что грядущий Мессия, Сын Давидов, должен родиться именно в Вифлееме, родном городе царя Давида, согласно с пророчеством Михея 5:2. Даже мусульмане прониклись почитанием Вифлеема и построили напротив христианской церкви Рождества свою мечеть, посвященную тому же событию. Хотя в Коране рождению ал-Масиха Исы и отведено несколько сур, Вифлеем все же не упоминается.

Вход в церковь Рождества неприметен и столь мал, что приходится нагибаться, чтобы пройти во внутрь. Поверх этого лаза в стене заметны очертания бывшего некогда большого портала, впоследствии тщательно замурованного. Наш гид пояснил, против кого это было направлено: «Дело в том, что арабы имели обыкновение въезжать в церкви верхом на лошадях и верблюдах...» По этому порталу, кстати, можно судить о том, насколько не пощадило время прекрасное сооружение Константина Великого, Юстиниана и крестоносцев. Парадный фасад базилики превратился в глухую почти крепостную стену. И как в крепостях его подпирают огромные безобразные контрфорсы, которые поставили, чтобы не рухнули ветхие стены. Увы, святилища тоже старятся и умирают. Они так же тленны, как и все в этом мире.

Когда мы вошли в церковь, она была почти безлюдна. От наших голосов под сводами базилики раздавалось эхо. За рядами древних колонн густился полумрак. Несколько молящихся находилось в гроте, где, по преданию, родился Иисус. Теперь это хорошо отделанная комната, на одной стороне которой стоит богато разукрашенный алтарь с «вифлеемской звездой», а в стене по правую сторону от него — ясли младенца-Иисуса и алтарь «трех волхвов». В католической церкви святой Екатерины, примыкающей к базилике, царило такое же безлюдье. Только в подземелье (а это целый комплекс пещер и гротов) оказалось множество народа. Одна группа католиков слушала лекцию какого-то пастора, другая за закрытыми дверями громко распевала псалмы. Мы прошлись на цыпочках, дабы не отвлекать людей, занятых делом. На одной стене надпись на латыни извещает, что здесь жил и был погребен блаженный Иероним, переводчик еврейской Библии и творец знаменитой «Вульгаты». Его же статуя, поставленная на высокую колонну, украшает передний двор католической церкви.

Не смотря на то, что традиция почитания вифлеемского грота как места рождения Христа насчитывает уже много веков, для историка эта святыня имеет ценность относительную. Есть основания полагать, что Иисус родился все же в Назарете, то есть в Галилее, и там провел свою юность. Самое раннее Евангелие от Марка не знает легенды о рождении Христа в Вифлееме, и оно же чаще других называет его Назарянином, то есть человеком из Назарета. Впрочем, Марк вообще ничего не говорит о рождении и детстве Иисуса.

В потемках приезжаем в Иерусалим. Начинается шаббат, священная суббота. В шесть часов вечера прекращается всякое автомобильное движение, магазины закрываются, не работают никакие службы. Люди спешат в синагоги: и стар, и млад. Кто не спешит, тот не высовывается из дома. Мы подъезжаем скрытно, с заднего двора, выключив фары (упаси Бог, увидят едущий автомобиль!), к одной из синагог, расположенной в здании какой-то школы. Синагога, это есть «бет а-кнессет», значит: «дом собрания». А собрание может быть где угодно. Входим в просторный класс. Субботняя служба идет уже полным ходом. Мужчины в большей половине помещения, женщины — в меньшей, за занавеской. Мне срочно добывают кипу, — снимают с головы какого-то мальчика, — иначе тут нельзя. У Изи своя кипа, всегда при нем, в боковом кармане. В мгновение ока «арабский наймит» и «предатель родины» превращается в правоверного еврея. Голосит в унисон со всеми по раскрытому перед глазами молитвеннику, в положенных местах встает из-за парты и отвешивает поклоны. «Барух ата Адонай Элохейну, Мелех ха-Олам!» Я гляжу на него, на других, на синагогального чтеца-запевалу. Все-таки есть у евреев организующее начало, — синагога. Здесь все как один, в едином строю, в общем порыве, в единении сознания и духа. Сакральная территория. Ты можешь философствовать, критиковать государство, власти, религию, защищать арабов, негров, но все это где-нибудь там, за священными стенами, за пределами синагоги. Здесь ты сын своего народа, питомец своей веры: родился и умрешь евреем.

Как только Павлу и первым христианам из иудеев удалось пробить этот несокрушимый монолит? Удивительно!

После синагоги, опять же крадучись, едем в Русскую духовную миссию, то есть в представительство Русской православной церкви в Израиле, на еврейских картах обозначенное как Миграш а-Русим. Миссия располагается рядом с Троицким собором на русском подворье в двух шагах от северо-западного угла старого города. Некогда все подворье занимали русские люди, но после того как в 1964 году большая его часть была продана государству Израиль (говорят, с ведома и под нажимом Н. Хрущева), наш брат теснится только в одном крыле здания. Только это крыло, да еще Троицкий собор остаются за нами; в остальных же помещениях размещаются израильская полиция и прочие службы.

В этой-то Миссии Изя и надумал поселить нас на тот срок, который мы собрались провести в Иерусалиме. Для этого он еще утром из Бат-Яма позвонил по телефону настоятелю Миссии отцу Марку, с которым был хорошо знаком. Оказалось, что настоятель сменился, и теперь это отец Феофан, но Изю это не смутило. Я прислушался к телефонному разговору, когда понял, что речь идет обо мне.

— Это историк из Санкт-Петербурга. Писатель. Что? Да, православный. Но такой, толковый. Привез свою книгу об Иисусе Христе. Что? Конечно, конечно, подарит. С дарственной надписью. Так, значит, мы будем в два? Что? В три? Хорошо. О’кэй!

Повесив трубку, Изя обернулся к нам:

— Это, братцы мои, то что надо. Будете у своих. Накормят, напоят и спать уложат.

— Но... — развел я руками, — они ведь церковники. Найдем ли общий язык?

— А ты поменьше разговаривай. Побольше улыбайся.

В условленный час мы были в Миссии, вручили отцу Феофану наши книги: Изя — свою, я — свою, и в итоге получили приглашение на шесть часов вечера, когда отец Феофан, совсем молодой человек, недавно вступивший в должность настоятеля, справится о наличии жилья у матери-хозяйки. Ответ был положительный, и вот нам вручают ключи от кельи на нижнем этаже. Келья оказывается довольно просторной комнатой в два окна, рассчитанной на четырех человек. Мы в восторге, потому что получаем ее за весьма умеренную плату, какую стоит пустая обшарпанная комнатушка на каком-нибудь постоялом дворе. Наши соседи по этажу — всего два человека: дьякон отец Николай со своей женой Татьяной. От них узнаем, что в Миссии можно и питаться; надо только добавить еще небольшую сумму. Порядком издержавшиеся в ресторанах и кафе мы выкладываем ее не раздумывая.

Довольный не меньше нас Изя оставляет нас на этом островке России, садится в машину и отъезжает в Бат-Ям, где у него наклевывается настоящая работенка. Он и так уже возится с нами слишком долго. Уже за одно то, что он так ловко вселил нас в Миграш а-Русим, ему надо поставить памятник, или, по крайней мере, учредить почетную доску.


КАМНИ СТАРОГО ГОРОДА

4–5 марта. Следующие два дня все наше внимание было приковано к Иерусалиму, столице древней Иудеи и столице нынешнего Израиля. Мы знакомились с ним по заранее выработанному плану. Сначала обошли старый город вдоль стены, посетили Еврейский и Армянский кварталы, на другой день прошлись по Мусульманскому и Христианскому кварталам. Еще один дополнительный день посвятили прилегающим памятникам: так называемому Нижнему городу, долине Хинном, долине Иосафата, Елеонской горе и «могиле сада». Может быть, этот маршрут и не самый удачный (в путеводителях предлагаются и другие), но он позволили нам в сжатые сроки ознакомится с важнейшими памятниками.

Старый город, намеченный еще во времена Ирода и его преемников, и в границах которого Иерусалим пребывал почти до конца XIX века, ныне с трех сторон окружен новыми жилыми массивами. За каких-нибудь пятьдесят лет город вырос в десять раз. Посетивший Иерусалим в конце прошлого столетия американский сатирик Марк Твен нашел его «совсем маленьким» и «каким-то шишковатым» («Простаки за границей»). Впечатление шишковатости возникло у Твена от множества куполов старого города. Действительно, если взглянуть на средневековые миниатюры, изображающие Иерусалим, мы увидим почти сплошные купола разной величины: начиная от гигантского купола Мечети Омара и ротонды храма Гроба Господня, и кончая малюсенькими купольчиками различных церквей, башенок и гробниц. Ныне от этой «шишковатости» остался лишь купол Мечети Омара, по-прежнему сияющий горою золота, да еще пара-тройка заметных сфер. При взгляде с Елеонской горы старый город состоит из плоских кровель домов, кое-где перемежаемых островерхими башнями и тонкими высокими минаретами. Все это «плосковерхие» особенно бросается в глаза на фоне взметнувшихся в небо небоскребов нового города, массивных корпусов гостиниц и административных зданий.

По рассказам паломников, вечерами Иерусалим бывает бесподобен. Камень, из которого сложены дома, ослепительно белый днем, на закате солнца приобретает золотистый оттенок, и тогда Иерусалим становится поистине «златым градом». В дни нашего пребывания священный город не блистал ни особенной белизной, ни золотистостью; возможно, от того, что нас не баловало солнце, то и дело набегали тучи и начинал накрапывать дождик. Высокогорье давало о себе знать: днем можно ходить в одной рубашке и потеть на крутых подъемах, а к вечеру попасть под шквальный ветер и внезапный ливень. Погода в Иерусалиме, по крайней мере ранней весной, очень и очень непостоянная и полна всяческих неожиданностей. Мы даже были склонны поверить евангелистам, описывающим внезапную тьму, упавшую на город в «шестом часу дня», когда Иисус умирал на кресте (а распят он был именно весною).

Напрасно Изя назвал Иерусалим лишь только одним из населенных пунктов Палестины. Город этот своеобразный уже в силу своего уникальной роли средоточия трех религий. Надо слышать его звуки, когда почти одновременно с колокольным звоном раздается азан — призыв мусульман на молитву. Надо видеть, как на перекрестках сталкиваются раввин, монах и муфтий, и расходятся, косо глядя друг на друга (впрочем, нам рассказывали и о возникающих в таких случаях перебранках и потасовках). Надо пройтись по покатым и извилистым улочкам старого города, иногда открытым, иногда проходящим внутри сводов, таким узким, что зачастую, вытянув в стороны руки, упираешься в стены. Надо встретить вездесущих арабских мальчишек, которые, едва завидев иностранца, ту же окружают его голосистой толпой: «Дай шекель! Дай шекель!» Ради этого они готовы на всевозможные услуги: показать, провести, поднести, подержать, покараулить.

«Иерусалим — пуп земли, — писал арабский географ X века Ибн аль-Факих. — Рай будет перенесен к Иерусалиму, и врата неба будут открыты над Иерусалимом. Кто помолился в Иерусалиме, то как будто помолился на небе. Одна молитва в Иерусалиме лучше, чем тысяча молитв в ином месте. Бог прощает тому, кто пришел в Иерусалим; он освобождается от своих грехов. Кто посетил Иерусалим, тот войдет в рай. Иерусалим посетили все пророки и умилились. Кто постился в Иерусалиме в течение одного дня, тот избавлен от ада. Если кто придет в Иерусалим, чтобы просить у Бога даровать ему то, в чем нуждается, он не успеет еще попросить, как уже получит просимое».

К слову сказать, Иерусалимом или Ершалаимом называют этот город только евреи и христиане. Мусульмане зовут его: Бейт аль-Макдис («Дом святости»), аль-Кудс («Святой»), либо: Илия, — производным от римского Элия Капитолина, как официально назывался этот город во II–V вв. По сообщению Иосифа Флавия, во внешней стене Иерусалима насчитывалось 90 башен; сейчас имеется только 34. От прежних двенадцати или тринадцати ворот сохранились семь (плюс Новые ворота, построенные в 1887г.). Самые красивые Дамасские ворота, в римское время бывшие парадными воротами города, перестали быть проездными: там ходят только пешеходы и действует бойкий рынок, на котором продают всякую всячину, в том числе чудо-лепешки по шекелю каждая, попробовав которые, мы брали уже только их. Золотые ворота в восточной стене, там, где она идет вдоль храмовой горы, были замурованы турками еще в 1536 году. Позже вокруг этих ворот возникло множество легенд. Стали думать, что это те самые ворота, о которых пророчествовал Иезекииль: «Ворота сии будут затворены, не отворятся, и никакой человек не войдет ими; ибо Господь, Бог Израилев, вошел ими, и они будут затворены» (44:2). Христиане связали это пророчество с Иисусом Христом: возникло предание, что он вошел в Иерусалим в Вербное воскресение именно этими воротами. Такое предание несколько странно, потому что Золотые ворота вели не в город, а на храмовую площадь. В храме же Иисус появился, следуя трем первым евангелистам, лишь на второй или на третий день по прибытию в Иерусалим. У раввинов тоже есть предания, связанные с этими воротами. Распространено поверье, что они снова откроются, когда придет Машиах — Мессия Израилев.

Через Навозные ворота приближаемся к знаменитой «Стене плача» — главной святыне иудаизма. «Стеной плача» или даже «стеной плача еврейского» это место называют христиане. Сами евреи никакого «плача» не признают и именуют свой сакральный участок просто Западной стеной (то есть западной стеной бывшего храмового комплекса). Все же молящиеся здесь люди, стоящие со склоненными головами лицом к стене, вплотную к каменной кладке, издали и в самом деле похожи на плачущих. Сам еврейский Храм, как известно, был разрушен римлянами в 70 г. н. э., а его территория давно уже принадлежит мусульманам и является их святыней. Кстати, одной из задач грядущего Машиаха — еврейского Мессии — считается восстановление во всем величии Дома Йахве. Христиане, памятуя учение Иисуса о том, что «не на горе сей (=Гаризиме) и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу» (Ин 4:21), относятся к этой идее индифферентно.

До 1967 года, до т. н. Шестидневной войны, когда израильтяне овладели восточной частью Иерусалима, «Стена плача» отделялась от жилых кварталов тесной улочкой, по которой арабы проводили свой вьючный скот и мешали евреям молиться. Овладев восточным городом, израильтяне снесли весь квартал перед священным участком и вымостили довольно просторную площадь. Перед нею полицейский пост: все туристы должны пройти досмотр на предмет наличия оружия и взрывчатых веществ; мера, по мнению Юлии, разумная, поскольку на площади полным полно всякого люда, а по-моему, чрезмерная. Участок «Стены плача» поделен на две неравные половины, подобные тем, которые мы видели в синагоге. Так что нам с Юлией вновь пришлось разделиться. Входящие в свою половину мужчины обязаны надевать на голову кипу: для этого перед оградкой стоит корзина с соответствующими изделиями, выполненными из картона. Надевая кипу, я вспомнил американского раввина Йосефа Телушкина, автора популярной книги «Еврейский мир», в которой он уверяет, что ношение кипы на еврейских религиозных церемониях вовсе не обязательно, что это не закон, а обычай, и что к этому никого не принуждают, тем более оказавшихся на церемонии гоев. Надо бы того раввина подвести к этой корзине.

Картонная кипа постоянно соскальзывала с моей макушки, так что мне приходилось придерживать ее левой рукой, в то время как правая была занята видеокамерой. Впрочем, мою работу прервали, сказав, что в священную субботу съемки недопустимы. Как и в случае с автомобилем, подобный запрет является в иудаизме нововведением: во времена Талмуда подобной техники не знали, хотя субботних запретов хватало и тогда.

На широких столах, на красной парче горы молитвенников. Особенно набожные евреи углубляются в сводчатый зал рядом с площадкой, где могут молится часами, не тревожимые палящим солнцем. Все углубления и расселины нижних блоков «Стены плача» утыканы записками. Еврейский обычай обращаться к Богу таким образом передался и иноверцам: теперь все, кому не лень, пишут записки и помещают в указанное место. По мнению археологов, нижние блоки стены сохранились со времен Второго Храма, который воздвиг Ирод Великий. Верхняя кладка стены состоит из камней заметно меньшей величины: их положили арабы и турки. В последний раз этой стеной, как и всеми укреплениями Иерусалима, занимался султан Сулейман Великолепный в XVI веке. Надо сказать, что традиция почитания западной стены возникла у евреев не так давно. Раньше они молились у восточной стены в районе Золотых ворот; о том мы можем прочесть у Маймонида (XIII в.) в его трактате «О почитании Храма». Было время, когда евреи чтили и мусульманскую Мечеть Омара, стоящую на храмовой горе. На некоторых средневековых еврейских печатях мы можем встретить ее изображение с надписью: «Храм Соломона». В источниках встречаются указания, что во времена арабов и крестоносцев евреи поднимались на храмовую гору и совершали там какие-то обряды.

Пора, собственно говоря, подняться туда и нам, — пройти в Харам аш-Шариф, священное место всех мусульман. Здесь нас вновь встречает израильский полицейский пост. Хотя вход на храмовую гору сторожат израильтяне, на ней самой заведует всем мусульманское духовенство. Если хотите войти в важнейшие святыни — Мечеть Омара или мечеть аль-Акса, извольте снять обувь. Пол в них устлан драгоценными коврами, такими мягкими, что не слышно звука шагов. Конечно, мы устремились прежде всего в восьмиугольную Мечеть Омара. Мечетью Омара она называется условно и известна под таким названием только у европейцев (почему я и пишу здесь слово «мечеть» с большой буквы). Это красивейшее здание храмовой горы, ставшее символом Иерусалима, не является мечетью и было построено не халифом Омаром, завоевавшим в 637 году город, а халифом Абд аль-Маликом в конце того же века, о чем свидетельствует надпись на внутренней стороне купола. Арабы называют это здание Куббат ас-Сахра — «Купол Скалы». Под его сводами покоится выступ скальной породы довольно внушительных размеров, вдобавок с небольшой пещеркой внутри. Средневековые евреи называли эту скалу: Эвен Штия — «Камень основания [мира]», связывая с ней множество легенд. Игумен Даниил в 1115 году так описывал увиденное: «Под куполом же тем самым имеется пещера в каменной расселине: и в той пещере был убит Захария пророк, тут же и гроб его был, и кровь Захариина тут же была. И есть там еще один камень, вне пещеры той под куполом, и на том камне спал Иаков и тут сон видел; и, встав от сна, Иаков сказал: это место есть Дом Божий и суть врата небесные... От древнего строения [Храма] остались только пещера и камень, которые под куполом церкви, а эту нынешнюю церковь создал старейшина сарацинов именем Амир (=Омар)».

Кажется, со времен Даниила тут ничего не изменилось. Та же пещерка, тот же камень рядом, хранящийся в высоком ларце с железной решеткой. Только у мусульман с ними связаны свои предания. Со скалы пророк Мухаммед вознесся в небо на крылатом коне аль-Бураке, а на камне (собственно говоря, это сколок с этой скалы) имеется отпечаток стопы пророка: в будние дни до него можно дотронуться сквозь небольшое круглое отверстие, устроенное в решетке; проделав это, паломники-мусульмане целуют свою руку и отирают ею лицо. В праздничные дни ларец открывают и выносят камень для всеобщего обозрения.

«Фотосъемки внутри мечети аль-Акса и Куполе Скалы запрещены, — по-английски написано на наших входных билетах, — но в особых случаях можно получить разрешение у Администратора Awqaf». Стражи на входе в Купол Скалы зорко следят за тем, чтобы входящие не имели ни сумок, ни какой-либо аппаратуры. Моя спутница остается снаружи караулить ручную кладь и обувь, а я иду во внутрь, пряча видеокамеру под пиджаком. Администратора Awqaf искать уже поздно: мое внимание привлекает некий мужчина, деловито шныряющий между туристами и оказывающийся мусульманским гидом. За несколько шекелей он водит посетителей по Куббат ас-Сахре и, если нужно, совершает за них молитву. Я сую ему 10-ти шекелевую монету (2,5 доллара) и знаками прошу прикрыть меня от посторонних взоров, пока я буду водить видеокамерой. После того, как таким образом мы оканчиваем съемки под куполом, я, не выключая камеры, устремляюсь в пещеру. Возмущенный было гид успокаивается, получив еще два шекеля, и полминуты прикрывает мои съемки в святая святых. Вполне довольный выхожу наружу, принимаю вещи и терпеливо дожидаюсь, пока Юлия повторит мой маршрут. Так мы и заходим по очереди в главные святыни.

Мечеть аль-Акса, то есть «Дальняя», упоминается в Коране. Поссорившись с мекканцами, Мухаммед несколько лет со своим окружением молился не на Каабу, святыню Мекки, а на Иерусалим, на «Дальнюю мечеть», как именовалась тогда храмовая гора. Когда арабы овладели Иерусалимом, они и впрямь воздвигли на храмовой горе мечеть аль-Акса. Здесь и по сей день совершается всеобщий намаз, в мечеть стекаются верующие, и в такие часы мусульманские служители удаляют всех неверных, то есть туристов, вообще с территории горы. Мы дважды поднимались в Харам аш-Шариф, и дважды нам не удавалось осмотреть как следует все достопримечательности: через какой-нибудь час-другой с минарета раздавался азан, к нам подходили сторожа и указывали на ворота.

Но, конечно, мы не могли уйти с храмовой горы, не побывав на том месте, хотя бы и предположительном, где некогда стоял древнееврейский храм, точнее говоря Второй Храм, который с необычайным размахом воздвиг царь Ирод, надеясь поразить мир его блеском и роскошью. От этого грандиозного сооружения не осталось и следа и точное местонахождение его до сих пор не установлено. Предполагают, что на месте Иродова храма ныне высится Куббат ас-Сахра, а скала под куполом когда-то была в Святая святых еврейского храма. В талмудическом трактате Иома говорится, что в Святая святых храма находился «штия» (камень), но в данном случае, вероятно, имеется в виду просто каменный фундамент. Иосиф Флавий писал о Святая святых как о совершенно пустом помещении. Если сопоставить данные археологии с описаниями храма у Иосифа Флавия, можно склониться к точке зрения тех, кто считает, что древний храм располагался немного севернее мусульманской святыни. По моим расчетам, задняя стена Давира — Святая святых Иродова храма — находилась между Куббат аль-Арвах и Куббат аль-Мирадж, небольших часовен к северо-западу от Мечети Омара. Что мы чувствовали, став на заповедное место, о котором в эллинском мире ходили всевозможные слухи, куда не имели доступа даже евреи за исключением одного первосвященника? Представить себе далекое прошлое мешал несносный гомон арабских мальчишек, верно, учащихся какого-нибудь медресе, которые расположены по краям Харам аш-Шарифа: они гурьбой бегали меж памятников, играли в пятнашки и швырялись друг в друга камешками. Для кого святыни, а для кого простой школьный двор. Нас покоробило это зрелище, и мы удалились с горы с чувством некоторого разочарования.

Юлии не терпелось на Виа Долороза — «Скорбный путь», — обязательный маршрут всех христианских паломников. Она начинается близ северо-западного угла храмовой горы, там, где стояла крепость Антония, служившая преторием Понтию Пилату, и где он свершил суд над Иисусом. Улица довольно ухоженная и вначале идет прямо, постепенно поднимаясь в гору. На каждом шагу встречаются таблички, указывающие одну из четырнадцати станций, то есть остановок Иисуса, когда он нес крест на Голгофу: здесь, говорится, он упал на мостовую, здесь Вероника отерла его лицо платом, здесь Симон Киренеянин принял у него крест. Сделав пару поворотов, Виа Долороза попадает в гущу торговых рядов, таких узких, что паломникам приходится буквально протискиваться сквозь толпу. Остро пахнет восточными специями, под ногами то и дело попадаются обрезки овощей и фруктов, обувь скользит по лужам крови, истекающей из мясных лавок. Надо быть истово верующим человеком, чтобы в этой невообразимой толкотне, среди базарного гомона сохранить должное благоговение. Храм Гроба Господня уже недалеко. Впрочем, лишенные гидов, мы находим его не сразу и долго петляем по базару и Муристану, выспрашивая у прохожих и продавцов, как нам попасть в Holy Sepulcher. Наконец, нам указывают проем в какой-то стене, едва ли не щель, протиснувшись в которую, мы оказываемся в атрии главнейшего христианского святилища.

От былой базилики Константина Великого, построенной в 335 году, здесь сохранилось очень немного. Храм много раз разрушался и перестраивался вплоть до конца XIX века; ныне со всех сторон его подпирают мусульманские мечети и медресе. И все-таки храм сохраняет свое величие. Огромная ротонда нависает над старинной церквушкой, называемой по-гречески Кувуклией, внутри которой хранится Гроб Господень. Чтобы пройти внутрь Кувуклии, нужно наклониться и тем самым совершить поклон: такой высоты этот вход. Две небольшие каменные плиты положены на «лавку», где покоилось тело Иисуса, — это все, что осталось от древней гробницы. В торжественном полумраке сверкают золотые лампады и кадильницы, свисающие с потолка. Входящие благоговейно молчат, а если разговаривают, то только шепотом.

Собственно говоря, храм Гроба Господня вмещает в себя как скалу распятия Иисуса (остатки ее показывают в отдельном помещении), так и его гробницу, и крипту, сооруженную на месте обретения креста царицей Еленой, матерью Константина. Паломники видят алтари Поругания, Ризоразделения, Распятия, Камень миропомазания (он и сейчас поливается мирром), алтарь Явления воскресшего Иисуса Марии Магдалине и многое другое. Практически каждому евангельскому стиху здесь посвящено соответствующее место.

Весь храм разбит на участки и приделы, принадлежащие разным христианским конфессиям. В свое время Марк Твен по этому поводу ехидно заметил, что «давно стало ясно, что христиане не в состоянии все вместе молиться у могилы своего Господа». Пусть этот выпад расценивают кто как хочет. Скажу лишь, что в храме соблюдается порядок, чтобы богослужение одной конфессии не мешало другой. Сначала мы присутствовали на православной литургии у Кувуклии, а когда пришли в другой раз, наблюдали за армянским крестным ходом вокруг всего храма. Вообще кажется, что армяне владеют в храме наиболее древними его частями — церковью святой Елены и криптой Обретения креста. Не говоря уже о том, что армянам принадлежит отдельный квартал в старом городе, в то время как остальные крещеные народы теснятся на такой же территории под общей вывеской: Христианский квартал. Наверное, всеобщее недовольство армянами отражает рассказ о трещине в одной из колонн при входе в храм. Этот рассказ записан во всех православных путеводителях, и его добросовестно передала моей спутнице наша соседка по Миссии, сестра Татьяна. Хотя, положа руку на сердце, надо признать, что армяне заслужили свое привилегированное положение. В то время, как европейцы приходили и уходили, — являлись как хозяева, за что и получали от мусульман, — армяне стойко держались в святом граде и при арабах, и при турках, во все века. Порою они оставались единственными христианами в Иерусалиме, заботящимися о его христианских святынях.

Очень забавна часовня коптов, примыкающая к Кувуклии. Хотя она и крохотная, но зато у самого Гроба. Проходя, мы увидели в ней сидящего на лавочке коптского священника, росточком подобного его пределу, тоскливо поглядывающего на снующих вокруг туристов. Право, у нас возникло чувство умиления и жалости: такой маленький одинокий копт, напоминающий диковинного зверька, помещенного в клетку для обозрения прохожих. Если бы мы говорили по-коптски, мы бы непременно высказали ему что-нибудь ободряющее.

Что же касается протестантов, которым не нашлось места в храме Гроба Господня, то после длительных мытарств они обрели свою отдельную «Голгофу» и «могилу Иисуса». В середине XIX века к северу от Дамасских ворот была открыта хорошо сохранившаяся гробница, бывшая в многократном употреблении с давних времен. В 1882 году английский генерал Гордон объявил, что это и есть место погребения Христа. Согласно Евангелию от Иоанна, Иисуса похоронили в саду недалеко от места распятия. В соответствии с этим небольшая площадка перед гробницей сделалась «садом Иосифа Аримафейского», а Голгофой — небольшая скала, расположенная в 30 метрах юго-восточнее, там, где теперь шумит автобусная станция. Гордон разглядел в трещинах и углублениях этой скалы подобие «морщинистого лица» и связал его с арамейским топонимом Гулгалта–Голгофа–«Череп». Попечение над всем участком взяла на себя специально учрежденная в Лондоне «Община Сада Гроба Господня». Можно с усмешкой воспринимать все эти «открытия», но посетить «могилу сада» все же стоит. Англичане очень заботливо благоустроили свой участок, превратив его в сплошную оранжерею. При входе посетителям вручают буклет с историей «сада». Узнав, что мы из России, нам дают буклет на русском языке: весьма похвальная предусмотрительность! Идем по «саду», следуя поставленным табличкам-указателям. Со смотровой беседки вглядываемся в крутой склон скалы, пытаясь рассмотреть «морщинистое лицо». Не очень выходит. К тому же евангелисты перевели слово «Голгофа» как «Лобное место» (Кранион топос), имея в виду именно округлую гору, по форме напоминающую человеческий череп; «лицо», «морщины» и прочее тут не при чем. Приходим к гробнице. Нет слов, зрелище впечатляющее. В отвесной стене чернеет дверной проем, за которым открывается комнатка-пещерка с двумя лежаками. Мы явились за 10 минут до закрытия «сада», когда посетители уже удалились, и в этом безлюдье и безмолвии крипта кажется особенно таинственной. Во всяком случае, с протестантами в одном можно согласиться: примерно так и выглядела гробница Иисуса.

Если же говорить по сути, то с местом распятия и погребения Иисуса по-прежнему далеко не все ясно. Евангелисты сообщают лишь то, что его вывели из претория Пилата (то есть из крепости Антонии), привели на место, называемое Голгофой, и там распяли. Следуя Иоанну, повторимся, погребение состоялось поблизости от распятия. Принято считать, что Голгофа находилась вне городских стен, где-то в северном пригороде. Остается установить, где проходила северная городская стена во времена Иисуса. Нынешняя стена с Дамасскими воротами была намечена только при Ироде Агриппе в 40-х годах I века. Иосиф Флавий в «Иудейской войне» называет эту последнюю стену «третьей», а стену, которой мы интересуемся — «второй», и сообщает о ней кратко, что она начиналась у «ворот Генната» (?), обнимала северное предместье и доходила до крепости Антонии, то есть проходила по территории нынешних Христианского и Мусульманского кварталов старого города. Но как именно она пролегала? Археологи не скрывают, что вопрос о «второй стене» является чрезвычайно трудным. Предложены самые разные схемы ее конфигурации. Некоторые ученые (например, Р. Гамильтон, М. Ави-Йона) предполагают даже, что эта стена достигала на севере нынешних Дамасских ворот (!). Что же касается той «второй стены», какую мы видим сейчас на многочисленных картах и макетах Иерусалима времен Иисуса, — она столь же гипотетическая, и ее угодливый прогиб внутрь города перед круглым холмом — местом нынешнего храма Гроба Господня — есть уступка ученых христианской традиции. Но, положим, стена так и проходила. И что же? В пользу того, что Голгофа находилась на традиционно почитаемом христианами месте, то есть на месте храма Гроба Господня, говорит следующее:

— поблизости, в Муристане, открыты захоронения I в. до н. э. — I в. н. э.;

— здесь имелась какая-то скала либо скальная порода, на что указывает открытая археологами каменоломня; она пролегает под Муристаном до северо-западного угла Еврейского квартала, где, по мнению Н. Авигада, и находились упомянутые Флавием «ворота Генната».

Эти данные подкрепляют христианскую традицию. Однако есть и сомнения. Первое. Если Голгофа располагалась на месте храма Гроба Господня, то получается, что Иисуса повели из крепости Антонии на запад через всю новую часть города, едва ли не вдоль всей «второй стены». Спрашивается: зачем водить осужденного так далеко, когда на север от претория, прямо напротив крепости, метрах в 100–150 начинался ряд скалистых холмов, образующих возвышенность Бецету (ныне средняя и восточная часть Мусульманского квартала) ? И это место, следуя описанию Иосифа Флавия, действительно находилось тогда вне городских стен. Второе. Надо учесть, что публичные казни обычно совершались римлянами в людных местах, на площадях, у ворот, часто даже по обочинам дорог. Насколько можно судить, тот участок, на котором сейчас стоит храм Гроба Господня, в начале I века был достаточно нелюдимым. Ближайшие к нему «ворота Генната», следуя Н. Авигаду, располагались в двухстах метрах южнее. Зато северо-западнее крепости Антонии по Бецете пролегала оживленная дорога на Сихем и Дамаск. Если Голгофа действительно существовала, то логичнее искать ее в Бецете, на территории нынешнего Мусульманского квартала, между Дамасскими воротами и северо-западном углом храмовой горы, — ближе к углу.

7 марта. Я позволю себе хронологически забежать немного вперед, чтобы, не прерываясь, поделиться впечатлениями еще о кое-каких иерусалимских достопримечательностях. Не в меньшей степени мы интересовались Нижним городом, который во времена Иисуса находился внутри городских стен, но в мусульманскую эпоху оказался за ее пределами. В наши дни Нижний город представляет собою неухоженный арабский район, почти трущобы. Кругом неимоверные перепады высот. Мы долго двигались по какой-то улочке, которая проходила то в углублениях, то едва ли не по крышам домов, пока не вывела нас в чей-то двор и оказалась тупиком. Не удивительно, что в эдакой мешанине мы чуть было не проскочили Силоамскую купель и остановились перед ней только потому, что из какого-то дворика выходил не загорелый араб, а белолицый европеец с фотоаппаратом на шее. Сама купель не производит впечатления: небольшой бассейн на глубине 10–15 метров от поверхности земли, вероятно, сильно сокращенный с течением времени возникающими вокруг строениями. Ее славу поддерживают только Евангелия: здесь, согласно Иоанну, Иисус исцелил одного слепорожденного (9:7,11), и здесь же, согласно Луке, обрушилась башня, побившая восемнадцать человек (13:4).

После Силоама мы прошлись по долине Гинном (или Бет Гинном), огибающую Нижний город с юга и больше похожую на ущелье. Как и во времена Иисуса здесь по прежнему пылится городская свалка, и это, пожалуй, самое неприглядное место в Иерусалиме. Не удивительно, что нам не встретилось ни одного туриста. Евангельский термин «геенна огненная» происходит от названия этой долины. Существует версия, что слово Гинном–Геенна стало нарицательным из-за того, что эта долина была завалена нечистотами, которые, дабы предотвратить их гниение, сжигались на огромных кострах. Пылающая огнями долина Гинном источала зловоние, и иерусалимлянам казалось, что так и должен выглядеть ад. Сейчас, правда, костры не горят, но мусора в долине предостаточно.

Взбираемся по Кедронской долине на Елеонскую гору, осматривая по пути древние гробницы в скале. Почти все они пребывают в заброшенном состоянии, загажены и завалены всяким хламом вроде бумажных оберток и пластмассовых бутылок из-под пепси-колы. А ведь где-то здесь, следуя Библии, должно начаться воскресение мертвых в конце мира! Я думаю, мертвые не восстанут, пока живые не уберут эти грязные бутылки и не приведут долину в надлежащий вид. Выше древних гробниц на склоне горы открывается нынешнее еврейское кладбище: на плитах надгробий сложена горка камней. Позже мы узнали, что таков местный обычай: при каждом посещении могилы родственники усопшего кладут на плиту камень.

Наконец, начинаются христианские святилища. В церкви Всех наций (которая, однако, принадлежит католикам) идет торжественная месса. Толпы туристов обходят церковный двор, где растут несколько оливковых деревьев. Надпись на воротах извещает, что это и есть тот самый Гефсиманский сад, где Иисус молился в ночь перед арестом и где он был схвачен. В каменной стене показывают стоящую в нише небольшую колонну, обозначающую то место, где Иисуса поцеловал предатель Иуда.

Выше церкви Всех наций располагается превосходная православная церковь, построенная в конце XIX столетия и посвященная Марии Магдалине. Владеет ею русская Зарубежная церковь, не признающая Московскую патриархию. В этой церкви мы услышали родную речь, хотя и с заметным акцентом. Послушница по имени Татьяна поведала нам, что родилась в Париже в русской эмигрантской семье, окончила духовную семинарию и была послана служить на Святую землю. В России никогда не бывала.

— А вы откуда? — спросила она нас в свою очередь.

— Из Петербурга.

— Правда?! — просияла послушница. — Значит, вы привезли масло Ксении Петербургской?!

Мы виновато развели руками, и, тронутые этим возгласом, твердо обещали, что в другой раз непременно доставим сей чудесный элексир.

На прощание она вручила нам несколько церковных буклетов, между прочим, печатное воззвание русской Зарубежной церкви, протестующей против экспансии на Святой земле Московской патриархии. Недавно, говорится в воззвании, при содействии автоматчиков Ясера Арафата московские духовные чины совершили очередной захват, изгнав служителей Зарубежной церкви из одного подворья в Иерихоне. Теперь авторы воззвания опасаются, что такая же участь постигнет и церковь Марии Магладины.

По возвращении в Миссию я навел справки о собственности Российской церкви в Израиле. Список получился небольшой, но показательный. Помимо здания Миссии церковь владеет в Иерусалиме Троицким собором, женским Горненским монастырем в Айн-Кареме, монастырями в Хевроне и Яффе, обителью Марии Магдалины в Тверии, храмом Илии-пророка в Хайфе и, теперь получается, подворьем в Иерихоне. Многие из этих объектов принадлежали раньше единой Русской православной церкви, после Революции и церковного раскола испытали разную судьбу, но постепенно стали переходить к Российской церкви, которую местные власти всегда уважали больше, чем русскую Зарубежную церковь.

О тех днях, которые мы провели в Миссии, нельзя вспоминать без теплых чувств. Окружающие относились к нам весьма благожелательно. Вместо того, чтобы стучать в нашу дверь, громко читали молитву Богородице, а мы должны были отвечать: «Аминь!», что означает: «Входите». Длинный стол в трапезной, за который мы садились в урочное время вместе с одним из тамошних работников, а чаще одни, всегда ломился от блюд. Входящие приветствовали нас: «Ангел за трапезой!» Котлеты с пюре, тушеный картофель с тунцом, копченая осетрина, лосось, ветчина, колбаса, русские блины, разнообразные салаты, всевозможные соусы и соки, фрукты, конфеты, пирожное, — давно уже я так вкусно не обедал и не объедался до такой степени. Даже когда мы задержались в поездке и прибыли с опозданием на два часа, стол все еще не убирали, дожидаясь нас, а остывшие блюда тут же разогрели на плите. Полагаю, из всего, что мы видели в Иерусалиме, обильный стол в Миссии запомнится обязательно.

В трапезную заглядывали насельницы, приносили нам посылки и передачи для своих родственников в России, обещая за это помянуть наши имена в молитве у Гроба Господня, а на другой день сообщали, что уже молятся, и дело это движется очень хорошо. Конечно, завязывались разговоры. Всех интересовало: как там, на Родине? Иные из здешних обитателей живут в Иерусалиме уже много лет. Телевизор не смотрят, и все новости узнают из приходящих писем и от посетителей Миссии.

— А правду говорят, что в Москве ввели какие-то номера для каждого человека, и всякий обязан этот номер иметь? Говорят, что это и есть та Антихристова печать, о которой пророчествует Писание. А если так, то скоро и конец света.

Мы не сразу взяли в толк, что тут имеется в виду. Переспрашивая, догадались, что речь идет об ИНН. Попытались успокоить сестер, что Антихрист тут не при чем, что это нужно государству, озабоченному налогами, и примерно так же поступают во всех цивилизованных странах.

В другой раз речь зашла о иерусалимских святынях. Одна весьма пожилая послушница, зная уже, что перед ней историк, спросила у меня: мог ли сохраниться до наших дней крест, на котором был распят Господь? Я отвечал со всей серьезностью, опираясь на опыт археологов, что все зависит от климата и от среды, в которую помещена древесина, что есть целый ряд физических характеристик, определяющих, как долго она может сохраниться: если это земля, то скорое сгнивание обеспечено, если вода — продержится столько-то, если горная порода — столько-то. «Ах, — вздохнула старушка, — я и сама думаю, что две тысячи лет — это слишком долго, чтобы крест сохранился».

Когда мы остались одни, Юлия недоуменно пожала плечами:

— Вот так да! Как же она может сомневаться? Как вообще она могла тебя спрашивать? Она должна была послать тебя ко всем чертям вместе с твоей археологией и ответить, что это не древесина, а Святое древо, и к нему обычные природные законы не приложимы.

— Но почему же? Она просто нормально мыслящий человек.

— Мыслящий? Нет, сомневающийся! Неверие, неверие поразило сердце Иерусалима.

— Может, ты и права, — согласился я с улыбкой. — Однако, что есть вера? И во что верить? То, о чем ты говоришь, это не вера, а мощепоклонство. Правда, именно на этом и держится Святая земля.


ГАЛИЛЕЙСКОЕ МОРЕ

Оставленные нашим превосходным гидом, мы были вынуждены рассчитывать на самих себя и самим определять свои маршруты. Отдельный день выделялся нами для путешествия в Галилею, на родину Иисуса. Собственно говоря, по всему Израилю бегают экскурсионные микроавтобусы с своими гидами, но цена такого удовольствия изрядная и была нам явно не по карману. Мы решили добираться обычным рейсовым автобусом, для чего предварительно сходили на автовокзал и ознакомились с расписанием движения к Галилейскому морю. Поутру 6 марта мы сели в автобус, держащий путь в Кирьят-Шмона, самую северную точку страны. Среди пассажиров находилось немало солдат в форме и с оружием. Чуть позже выяснилось, что это пограничники, служащие на заставах, расположенных вдоль реки Иордан. Сначала наш вооруженный автобус продвигался по уже знакомой нам дороге в Иерихон, затем круто повернул на север и помчался вдоль речной долины. Мне вспомнилось, как с первого дня я настаивал, чтобы Изя отвез нас к священной реке; он пытался объяснить, что к Иордану не пробиться, что кругом заграждения, и только в праздник Крещения Иисуса паломников пускают в строго определенное место. Всему этому я не верил и продолжал настаивать на своем. Быть на Святой земле и не омыться в Иордане казалось просто преступлением. Теперь пришлось убедиться воочию, что Изя был прав. Железные столбы с колючей проволокой тянулись вдоль всей дороги, прерываясь только на пограничных заставах. Израильтяне вышли к этой реке в 1967 году и с тех пор этот участок границы стал едва ли не самым охраняемым; впрочем, на каком другом участке иначе? Израиль везде граничит с арабскими странами, с которыми воевал уже несколько раз. В дороге мы видели памятник: подбитый советский танк с арабской символикой. Надпись гласит, что здесь было остановлено вторжение иорданских войск.

Река протекает в глубокой пойме, так что с трассы воды практически не видно. Дорога то сбегает в долину, то поднимается в горы. Солнце припекает все сильнее. Вот уже миновали Гилгал, Яфит, Аргаман, Мехолу, небольшие еврейские и арабские поселения, и приближаемся к знаменитому Бет-Шеану (Вефсану), который в дни Иисуса назывался Скифополем и являлся одним их главных городов греческого Десятиградия. Я привстаю с сиденья, пытаясь разглядеть за современными домиками и садиками развалины древнего города. Греки и римляне построили в нем все, что было им необходимо для жизни: стою, нимфеум, базилику, одеон, театр. Увы, рейсовый автобус — не вездесущий Изин автомобиль; пришлось довольствоваться мелькнувшим в стороне курганом с одной-двумя коринфскими колоннами. Проехали и Бет-Шеан. Салон почти опустел, вышли последние солдаты, за окном зачастили сады и рощи, и как-то почти незаметно мы оказались на берегу Галилейского моря (или, как теперь обозначается на картах: озера Киннерет). Правду говорят, что в Галилее климат много мягче, чем в Иудее. Здесь и горы другие, и растительность на них, и плоды, выращиваемые в здешних садах.

Во времена Иисуса берег Галилейского моря бурлил жизнью: живописные городки теснились один за другим, зеленели хорошо орошаемые сады, воды бороздили рыбачьи лодки. При арабах и турках побережье почти обезлюдело. В старых итинерариях можно прочесть, что на Галилейском море плавает одинокий челн, что растительность вокруг чрезвычайно скудна и нет хороших дорог. Что же? может, израильтяне и захватчики, но они вдохнули в эту область новую жизнь! Ныне побережье вновь заселено, Тверия — древняя Тивериада — стала приличным курортным городом, по берегу разбиты пляжи, то и дело встречаются лодочные станции. Проезжаем гору Арбел, Магдалу, родину Марии Магладины, небольшой поселок Гинносар, и наш автобус останавливается на развилке дорог. Левая ведет в Кирьят-Шмона, правая в Кфар-Нахум, то есть в Капернаум. Здесь мы выходим из автобуса; он уносится влево, а мы отправляемся вправо, идем пешком по шоссе между горою Блаженств и Галилейским морем, видя расстилающуюся перед нами водную гладь. За поворотом открывается сад, деревья которого усыпаны грейп-фрутами. Мы не можем избавиться от соблазна сорвать несколько плодов, благо в оградке находится лазейка. Здешние грейп-фруты очень сладкие, почти как мандарины, — сок струится меж пальцев и капает на асфальт. Может, какой-нибудь новый сорт?

Через пятьсот метров попадаем в Табху. Таково арабское название местечка, известного у византийцев как Гептапегон — «Семь источников» и связанного с целым рядом евангельских эпизодов: здесь произошло чудесное умножение хлебов и рыб, недалеко на горе Блаженств Иисус произнес знаменитую Нагорную проповедь, а у самого берега встретил учеников по воскресении из мертвых и назначил «пасти овец Своих» апостола Петра. Топонима «Гептапегон» в Евангелиях нет, но некоторые полагают, что на этом месте стояла та самая Вифсаида, где родились братья-апостолы Петр и Андрей, а также апостол Филипп. В таком случае эту Вифсаиду нужно отличать от Вифсаиды-Юлиады, греческого города, располагавшегося на северо-восточном берегу Галилейского моря. Сомнительно, однако, чтобы вблизи друг от друга стояло два города с одинаковым названием. Вероятно, произошла какая-то путаница либо в источниках, либо у нынешних идентификаторов. У самого берега Табхи на остатках византийских и крестоносских церквей в 1933 году францисканцы построили свою часовню, посвященную первенству апостола Петра (the Primacy of Peter). Мы заглядываем в часовню и видим группу паломников из Польши, сидящих на лавочках и слушающих лекцию. Перед часовней красуется скульптурна группа в стиле модерн: худощавый путник в длиннополом балахоне с выпяченной вперед клинообразной бородкой и с посохом в левой руке простирает правую руку над упавшим перед ним на одно колено простолюдином, — это Христос, благословляющий Петра на пастырство. Подобного рода скульптуру мы уже встречали в католическом приделе храма Гроба Господня. Но о вкусах не спорят.

Следуем далее. Расстояние от развилки дорог, где мы покинули автобус, до Капернаума составляет три километра, что равно расстоянию от Сенной площади до Московских ворот. Весь этот путь мы проделываем бодрым шагом, ничуть не утомляясь, — настолько приятна эта дорога. Мимо проносятся туристические автобусы, грузовые и легковые автомобили, но мы продолжаем шагать, не помышляя о транспорте, и потому не въезжаем, а входим в Капернаум, — совершенно так, как писано в Евангелиях: «И приходят в Капернаум...» Этот город стал для Иисуса тем же, чем Медина для Мухаммеда. Не признанный в родном Назарете, возможно даже изгнанный оттуда, Иисус нашел здесь приют, учительскую кафедру и первых восторженных поклонников. Здесь он призвал апостола Матфея, оживил дочь Иаира. Отсюда он отправлялся в странствия и сюда возвращался. В Евангелии от Матфея Капернаум называется «Своим», то есть его, Иисуса, городом (9:1). Впрочем, вскоре Капернаум охладел к своему пророку и отвернулся от него, чем и заслужил его проклятие: «И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься!» (Мф 11:23). Чтобы сказать такое о городе, который только что еще был «Своим», надо испытать сильное разочарование. Евангелия не освещают всей разыгравшейся здесь драмы; мы можем лишь догадываться о ее глубине по отдельным намекам.

Недобрым словом поминается Капернаум и в раввинской литературе. В Когелет-рабба говорится, что в Кфар-Нахуме живут еретики (миним), втягивающие в грех правоверных евреев (1:8; 7:26). Этими еретиками, вероятно, были иудео-христиане, последователи Иисуса.

Город сбегал с холма к самому берегу моря, где имелась удобная гавань для рыбацких судов. Сейчас все это пространство покрывают пустыри и сады. Капернаум был разрушен землетрясением 746 года (тем самым, которое погубило и дворец Хишама в Иерихоне) и после этого постепенно покинут жителями. Побывав здесь около 1106 г., игумен Даниил нашел одни руины и записал: «Из этого города ожидается выход Антихриста; поэтому население (т. е. христиане) и покинуло Капернаум». Даниил прочитал такое пророчество в византийском апокрифе VIII в. — т. н. «Откровении Мефодия Патарского», где сказано, что «сын погибели родится в Хоразине, будет вскормлен в Вифсаиде и воцарится в Капернауме» (12:3). Таким образом автор апокрифа осмыслил евангельское проклятие этим трем городам.

Итак, Капернаум исчез, но да ада не низвергнулся: его понемногу откапывают археологи, его даже пытаются привести в божеский вид. Раскопанный участок окружает высокий забор, а сам он превращен в музей под открытым небом. В воротах — касса. Надо сказать, что в Израиле практически все святые места и исторические памятники обнесены забором и взяты под охрану. Владеет ими либо само государство Израиль, как в случае с могилой Иосифа в Наблусе, либо другие страны, либо отдельные религиозные группы и объединения. Место встречи Иисуса с двумя учениками в Эммаусе принадлежит Франции, монастырь Георгия Хозевита — православной церкви, «могила сада» в Иерусалиме — протестантской конгрегации, а Капернаум — францисканцам. Режим работы этих памятников разнообразный: они могут быть недоступны для свободного посещения, доступны за высокую плату (как, например, Харам аш-Шариф, за вход в который взимается 39 шекелей с человека, или подземный туннель в старом городе — 40 шекелей), за умеренную плату (6 шекелей — посещение Овчей купели, 2 шекеля — Капернаума), и, наконец, бесплатные (Силоамская купель, Гефсиманский сад, храм Гроба Господня и пр.). Не огражденных и неохраняемых объектов немного, но они есть. Как правило, это заброшенные развалины вроде крепости крестоносцев на горе Сува.

Но вернемся в Капернаум. Посетившая его в 381–384 гг. христианская паломница Эгерия писала: «В Капернауме дом князя апостолов (т. е. Петра) превращен в церковь, с первоначальными стенами, все еще стоящими... Также имеется синагога, где Господь исцелил человека, одержимого духом нечистым (Мк 1:23)». Другой пилигрим, монах Антонин из Плацентии (Пьяченцы) отмечал в 570 году: «Дом святого Петра — теперь базилика». Домом Петра называется сейчас раскопанный фундамент церкви византийской эпохи. Вообще же это сооружение несколько раз перестраивалось, и это хорошо видно по раскопу. До IV века здесь стоял обычный жилой дом со множеством комнат и подсобных помещений, затем в середине комплекса появилась какая-то странная замкнутая комната (возможно, ее-то и окрестила церковью паломница Эгерия), и, наконец, поверх всех этих строений, точнее их остатков, примерно в середине V века была сооружена христианская восьмиугольная церковь, которую Антонин назвал базиликой. Восьмиугольный фундамент церкви напомнил нам виденное совсем недавно. Не отсюда ли мусульмане заимствовали формы для своей святыни Куббат ас-Сахра?

Теперь прямо над фундаментом церкви висит, опираясь на четыре опоры, современное бетонное сооружение, напоминающее летающую тарелку: то ли смотровая площадка, то ли конференц-зал. Нам осталась не понятна воплощенная здесь идея, но во всяком случае это сооружение мешает наблюдать весь комплекс раскопок сверху, с высоты полета, как это делают картографы.

Что же касается синагоги, стоящей в тридцати шагах от церкви, то она датируется IV веком н. э., и, понятно, не является той синагогой, где учил Иисус. Но, вполне возможно, она находится на месте прежней синагоги, упоминаемой в Евангелиях, и даже повторяет ее конструкцию. В IV веке в Галилее происходил подъем талмудической учености. Повсюду открывались раввинские школы — иешивы. В Тивериаде возникла целая академия. Тогда же появилась и новая синагога в Капернауме. Надписи на колоннах, одна по-гречески, другая по-арамейски сообщают имена воздвигших их богатых евреев. Вначале раскопанная археологами синагога стояла в руинах, но ради паломников и туристов ее начали восстанавливать. Уже готовы стены главного молитвенного зала, а также пристройки — синагогальной школы. Глаз повсюду натыкается на толстый слой цемента, которым скреплены каменные блоки, и на котором покоятся поставленные колонны, либо только их верхние части. Подозреваю, что недостающие колонны были доставлены сюда из других мест. Ощущение «приглаженности», некоей бутафории не проходило у нас все время, пока мы здесь находились.

И это ощущение появлялось уже не впервые. В нынешних палестинских памятниках и святынях вообще слишком много бутафорского, показушного, слишком много на потребу праздному обывателю, богатому туристу, богомольному паломнику. В Иерусалиме вход в «могилу сада» тщательно отреставрирован, неровности и сколы сглажены. Не доставало лишь камня, которым обычно закрывались могилы. Но владельцы «сада» не растерялись, раздобыли где-то круглый камень и установили его напротив гробницы, завершив маскарад. Впрочем, для внимательного взора не укрывается то обстоятельство, что этот камень заметно меньше по размерам, чем вход в гробницу, и закрыть его никак не может.

Я был бы доволен, если бы увидел Капернаумскую синагогу такой, какой ее раскопали археологи. Натуральной, в битых кусках мрамора и базальта, без всего этого реставрационного глянца. Еще в студенческие годы я участвовал в раскопках некоторых средневековых городищ и, слава Богу, могу по фундаментам и остовам судить о стоявших на них зданиях. Едва ли не единственным натуральным, не приукрашенным памятником, виденном нами в Израиле, была другая синагога — самарянская, расположенная на высоком холме Хирбет-Самара недалеко от Себастии. Тогда, в первую свою поездку мы торопились на гору Гаризим, но Изя почел нужным подняться на этот с виду неприметный безлюдный холм. Нашим глазам предстали развалины некогда могучего сооружения: массивные базы колонн, остатки мозаики на внешнем дворе, руины окружавших синагогу строений. То, что это была именно самарянская синагога, можно судить уже потому, что она была ориентирована на священную для самарян гору Гаризим. С этой стороны и поднимались в молитвенный зал по длинной и крутой лестнице, выложенный каменными плитами. В главном зале у боковой стены каменное возвышение — мишбах, на котором стоял шкаф со свитком самарянской Торы. По достоинству ценить увиденное начинаешь только с течением времени, и огромная благодарность Изе и Юре за то, что тогда они не миновали столь замечательного памятника.

День еще блистает, но нам уже пора покидать Галилейское море, если мы хотим успеть вернуться в Иерусалим до наступления ночи: ведь дорога занимает почти четыре часа. На прощание я поднимаюсь на близлежащий холм и окидываю взглядом окрестности Капернаума. Кстати говоря, именно здесь и был сделан лучший, на мой взгляд, фотоснимок. На переднем плане пышный сад с ярко-красными цветами, за ним зеленеет покатый спуск к берегу, виден участок раскопок, слева от него белеет греческая церковь с алыми куполами, а за всем этим открывается гладь благодатного моря, увенчанная горной грядой на другой его стороне. Там и находилась «страна Гадаринская», куда Иисус плавал с учениками на лодке, где встретил бесноватого и изгнал из него «легион бесов». Гляжу вправо, и на горизонте различаю домики Тивериады: расстояние приличное. Если по прямой линии, по воде, то все 10 километров. Вспоминается рассказ евангелиста Иоанна: «После сего пошел Иисус на ту сторону моря Галилейского, в [окрестности] Тивериады... Когда же настал вечер, то ученики Его сошли к морю и, войдя в лодку, отправились на ту сторону моря, в Капернаум. Становилось темно, а Иисус не приходил к ним. Дул сильный ветер, и море волновалось. Проплыв около двадцати пяти или тридцати стадий, они увидели Иисуса, идущего по морю и приближающегося к лодке, и испугались. Но Он сказал им: это Я; не бойтесь» (6:1,16–20). 25–30 греческих стадий — это примерно 4,5–5,5 км. Получается, Иисус появился тогда, когда лодка с учениками находилась где-то посредине между Капернаумом и Тивериадой.

Вижу, на море и впрямь маячит какое-то судно: это катают туристов на лодке с названием «Алиллуйя».

На обратном пути к автобусной остановке опять срываем в саду грейп-фруты, на сей раз с запасом. Груз замедляет наше движение. Водитель какого-то фургона предлагает нас подвезти; мы проезжаем с ним оставшиеся километры и, выходя, в благодарность оставляем на сидении один из самых сочных плодов. Водитель ухмыляется. Только когда фургон отъехал, мы поняли причину его ухмылки: ведь он и возит ящики с грейп-фрутами из сада на склад.

Уже сев в рейсовый автобус, следующий из Тверии в Иерусалим, покачиваясь в мягких сидениях, чувствуем утомление от всего пережитого за день. На вершинах гор догорает закат. Веки смежаются, и мы отдаемся сладкой дремоте. На каком-то повороте я прихожу в себя и открываю глаза. За окном темнота. В автобусном салоне мерцает зеленая лампочка. Большинство пассажиров спит. Где мы едем? Мехола, Аргаман, Яфит? Поворачиваю голову влево, там, где должна быть долина Иордана, и вижу нечто необыкновенное. Непрерывная цепь огней тянется вдоль долины в километре от шоссе. Догадываюсь, что это прожектора, освещающие реку. Длинная сверкающая гирлянда, протянутая от Галилейского моря до Мертвого. Сторожат границу. Сторожат днем и ночью, и ночью, наверное, особенно.


КЕСАРИЯ И АККО

На следующий день под вечер, завершив осмотр Иерусалима, мы раскланялись с гостеприимными обитателями Миссии, простились с отцом Феофаном, неспешно протирающим во внутреннем дворике свой новый автомобиль, и на маршрутном такси отправились в Бат-Ям. Накануне мы звонили Исраэлю и сообщили, что возвращаемся. В тот вечер на Нагорье бушевал особенно холодный ветер, моросил дождь, и так продолжалось почти до самого Побережья. Только в Тель-Авиве и Бат-Яме было как-то поспокойнее. При встрече Изя расцеловал нас как родных, хотя и не сразу отпер дверь: занятый своей статьей, которую он увлеченно настукивал на ноотбуке, он позабыл тот час, когда мы должны явиться. К этому мы отнеслись с пониманием. Я и по себе знаю, что значит с головой погрузиться в работу: тогда не только час забываешь, но и день. Конечно, наш приезд прервал все Изины занятия, и остаток вечера, и начало ночи были посвящены оживленным разговорам, — нашим впечатлениям и его покровительственному сочувствию. В заключение Изя созвонился с Юрой на весь завтрашний день поручил нас его ведению: предполагалась поездка в Кесарию Палестинскую, которую Юра знает как свои пять пальцев, где он нас встретит и сам определит дальнейший маршрут.

8 марта. В России поздравляют женщин и дарят цветы, и хотя в Израиле этот день не является государственным праздником, его отмечают и здесь, в чем нам еще предстоит убедиться. Пока же мы спешим на Тель-Авивский автовокзал и садимся в маршрутку, бегущую на север, в Хайфу. Ее водитель на чистом русском языке объясняет нам, что шоссе проходит в стороне от Кесарии, что там остановки ему запрещены, и он не такой дурак, чтобы терять из-за нас водительские права. «Высажу вас, — говорит, — на остановке в Гиват-Ольга, за десять километров, а там поступайте как знаете: хотите, идите пешком, хотите, садитесь в попутку или берите такси». Выбора нет. Ставка Понтия Пилата стоит подобных издержек.

В Гиват-Ольге пересаживаемся из маршрутки в такси, поворачиваем к морю и выезжаем на берег в районе какого-то завода. Вокруг одни песчаные дюны. «Где это мы?» «Вы просили: к морю,— разводит руками таксист, — вот оно». — «А где Кесария?» — «Этого я не знаю». Такси скрывается за поворотом, а мы остаемся на мокром песке, на который с шумом набегают морские волны. В какую сторону идти? Я встаю на один из валунов, гляжу по сторонам и уверенно показываю на север: туда! Судя по карте, древний город где-то совсем рядом, только мы его не видим из-за песчаных наносов. В кармане моего пиджака звонит мобильный телефон, предусмотрительно врученный нам Изей в дорогу. Слышу голос Юрия: «Где вы находитесь?» — «Как объяснить? Находимся у моря. Идем по берегу» — «Что видите?» «Видим впереди какой-то каменный мол. Не дворец ли это Ирода?» Юрий облегченно вздыхает: «Я как раз стою у этого дворца. Смотрите на него: видите, как я машу рукой?» — «Нет, не видим». — «А театр видите?» — «Нет». — «А минарет?» — «Увы, тоже нет». — «Где же тогда вы находитесь?..»

В меня закрадываются сомнения, что мы выгрузились не в том месте и, быть может, идем совсем не туда, только я не подаю вида, чтобы не огорчать Юлию, которая с удовольствием вдыхает морские запахи и подбирает по пути ракушки. Через полкилометра нам встречается какая-то женщина. «Скоро ли Кесария?» — спрашиваем ее. «Скоро, скоро», — отвечает она, широко улыбаясь. Но вот мы проходим еще полкилометра, а вдоль берега тянутся все те же желтые дюны, и те же печальные волны шуршат у наших ног. Меня снова посещают тревожные мысли: может быть, я только напридумывал себе мощеные улицы и храмы, амфитеатры и ипподромы, а никакого города-то и нет, его давно занесло песком, а бедный Юра вскарабкался на какой-то пригорок, который он почему-то называет дворцом, и трогательно машет платочком.

Кесария возникает почти что из ничего, как Медный замок в арабской сказке. Сначала из-за барханов появляются ряды беломраморных колонн, часовыми стоящие на мысу, за ним выплывает массивный форт, охраняющий гавань, показывается островерхий минарет мусульманской мечети и, наконец, город открывается нам во всю свою ширь, усеянный квадратами археологических раскопов, — верного свидетельства его былого величия. Можно только представить, какой была Кесария в годы своего расцвета. Нынешняя гавань с фортом и молом, красиво выступающим в море, на который любуются туристы, даже в десятой части не воспроизводит гигантское сооружение Ирода Великого, поглощенное морскими волнами. Когда были получены фотоснимки прибрежной акватории, сделанные с самолета при помощи специальной техники, и ученые увидели под слоем воды расплывчатые очертания Иродианского порта, они ахнули от изумления. Две огромные дамбы тянулись в море на полкилометра, образуя внутри себя просторную гавань, в которой мог поместиться целый флот. Ирод хотел превзойти знаменитый тогда Александрийский порт, но если там использовались большей частью прибрежные острова и выступающие из воды скалы, то строители Ирода построили свой порт на совершенно чистом месте. Для этого были произведены колоссальные работы по возведению искусственной дамбы: в море была уложена масса каменных блоков размерами 15х3х3 метров каждый. Такое строительство можно сравнить разве что с возведением египетских пирамид. Время Ирода — это вообще архитектурный взлет древней Палестины. Дворец и Храм в Иерусалиме, крепость Антония, дворец в Иерихоне, Себастия, Масада, Иродион, Кесария, — таков далеко не полный перечень сооружений этого неутомимого царя-строителя, ненавидимого своими подданными и злословленного в Евангелиях. И какими же надо обладать сокровищами, чтобы вести столь широкое повсеместное строительство?

Вместе с новыми «морскими воротами» Палестина приобрела новый эллинистический город. В Кесарии Ирод построил множество роскошных зданий, вымостил прямые улицы и создал систему подземной канализации. Пришедшие затем римские наместники устроили здесь свою ставку. Отсюда Понтий Пилат выезжал в Иерусалим и сюда возвращался. Город продолжал процветать в византийскую эпоху, при крестоносцах существовал гораздо в более скромных размерах, наконец, в 1265 году был взят и разрушен до основания мамлюкским султаном Бейбарсом. С тех пор Кесария лежит в руинах. В 1799 году Бонапарт собирал здесь на память куски мрамора, распугивая обитающих в развалинах шакалов и змей. В ходе интенсивных археологических работ, ведущихся с конца 1950-х годов, были раскопаны римский театр, стадион, храмы Августа и Митры, византийские магазины, синагога, а также ворота и стена крестоносцев.

Юра ожидает нас на мысу и с готовностью протягивает руку, помогая взобраться по крутому обрыву. Некоторое время назад он простился с голландской группой, которую водил по Кесарии. В начале 90-х годов он и сам участвовал в здешних раскопках. Это было тогда, когда он, молодой одессит, только что приехал в Израиль.

Пришедшие по берегу, мы попадаем в городище не как все нормальные люди, въезжающие в нее на автобусах, и потому вынуждены тут же преодолевать высокий забор. Заборы протянуты в Кесарии везде, они как бы поделили город на сектора, причем так, что свободно продвигаться по нему стало невозможно. Зачем это сделано, можно догадаться, но сделано явно по-дурацки. Из-за этих нелепых заборов мы не смогли приблизиться к некоторым интересным объектам.

Наш осмотр начинается с театра, лежащего как раз напротив Дворца на мысу. Нынешний Кесарийский театр — еще один образец бутафории. Его как бы построили заново, но на древнеримский манер. Я заглядываю в одну щель и вижу в основании театра бетонную основу, точь-в-точь как у современных стадионов. Юра сообщает, что в этом театре время от времени ставят «Аиду» Верди. Позади, на площадке устроена небольшая выставка древностей: обломки мраморных статуй, а также уже широко известный камень с римской надписью Понтия Пилата (правда, это не оригинальный камень, а его дубликат). Обнаружение этого камня в 1961 году итальянскими археологами вызвала настоящую сенсацию: имя евангельского судьи подтверждалось непосредственным историческим документом. Правда, нам с Юрой так и осталось неясным, где находился «Тибереум», упомянутый в надписи Пилата. Это было здание, посвященное им императору Тиберию. Но в раскопках вокруг театра не видится похожего на то помещения.

Минуем стадион, на котором Пилат, по рассказу Иосифа Флавия, избил иерусалимских жалобщиков, проходим Митраеум, остатки еще одной восьмиугольной византийской церкви и приближаемся к укреплениям крестоносцев, о мощности которых свидетельствует массивные блоки в основании стены и глубокий ров перед ней. Ров этот, однако, никогда не заполнялся водой, потому что находится выше уровня моря. В довершение в северной части города осматриваем прекрасно сохранившийся римский акведук. Можно было бы походить и еще, но Юра торопит нас в путь: у него назначена встреча с дамой, которую надо отвезти в город, называемый Тамра и находящийся невесть где. Всю дальнейшую дорогу этот аккуратный и обязательный человек пытается совместить приятное с полезным или полезное с приятным, соблюсти прежние договоренности и одновременно наградить нас увлекательным путешествием.

Мчимся на автомобиле по шоссе среди утопающих в зелени роскошных вилл.

— Между прочим, — говорит Юра, — здесь отдыхают некоторые русские нувориши. Есть домик и у Аллы Пугачевой.

Петляем в лабиринте дорог меж уютных коттеджей, из которых состоят израильских поселки.

— Все-таки не согласен я с Изей, — снова говорит наш гид. — Не во всем согласен. Вот, посмотрите вокруг: благоустроенная местность. И все это сделали «сионистские оккупанты». А при арабах-палестинцах здесь ничего не было. Одни караванные тропы.

— То же самое на Галилейском море, — киваю я головой. — Однако, тут надо еще разобраться: где заслуга евреев, а где веление времени. Как мы можем судить, что было бы сейчас здесь, останься тут арабы? Не думаю, что в Сирии или Иордании не проложены такие же новенькие шоссе.

— Так, так... — улыбается Юра. — Хорошо же Изя тебя обработал.

Дорога бежит на север. Слева по берегу остаются Дор и Атлит, славные форпосты крестоносцев. Дольше всех держался под натиском сарацинов Акко, расположенный на северной стороне Хайфского залива, — туда мы и направляемся. А пока заезжаем за Юриной дамой в дачный поселок и заодно обедаем на скорую руку на веранде его домика, откуда хорошо видно, как солнце медленно, но верно клонится к кромке моря. Рассиживаться и в самом деле некогда. Впереди гора Кармель, точнее, горный массив, тянущийся из глубины материка и похожий на исполинского зверя, доползшего до моря и прилегшего на берегу погреться на солнышке. Древнеизраильские пророки восхищались красотой этой горы и называли ее великолепной. Она почиталась не менее, чем Гаризим и Эйвал, каждая из которых уступает ей в высоте. Считается, что именно на Кармеле пророк Илия победил жрецов Ваала и разрушил их жертвенники. Христиане связали эту гору с евангельскими рассказами: здесь на некоторое время останавливалось Святое семейство по возвращении из Египта и перед тем, как двинуться в Назарет. При крестоносцах над гротом Илии и капеллой Девы Марии возник знаменитый монастырь, построенный монашеским орденом, получившим затем название кармелитского. Монастырь был разрушен Саладином, восстановлен в XVII веке, но еще много терпел невзгод, пока в конце XIX века не принял свой нынешний вид.

Самого монастыря, однако, мы не видели, потому что пересекали Кармель в средней части, в стороне от моря, торопясь до наступления темноты спуститься к Хайфскому заливу и достичь искомой Тамры. Только в одном месте, на развилке дорог, у камней старой маслодавильни Юра остановил автомобиль, и мы совершили небольшую прогулку по скалам, нависающим над глубоким тенистым ущельем. По словам Юры, с минуту на минуту мы увидим внизу стаю шакалов: в этот час они обычно поднимаются по ущелью и идут наподобие рыжих псов из мультфильма «Маугли». Мы застыли в нетерпении. Через пять минут, впрочем, закат догорел и стало быстро смеркаться. Ущелье погрузилось во мрак, так что если там кто-то и двигался, то нам было уже не разглядеть. Лучшее, что оставалось, это сесть в машину и продолжить путешествие.

Северный спуск с горы настолько крут, что дорога не сбегает вниз, а вьется серпантином, выходя к заливу в восточной части Хайфы между центром города и промышленной зоной. В этом пункте наш автомобиль ожидала еще одна спутница по имени Минна. Она появилась в нужный час и в нужном месте, поддерживая с Юрой мобильную связь. Хотя она была представлена нам как теолог, подозреваю все же, что она тоже гид.

Такой-то расширенной компанией, состоящей из троих женщин и двоих мужчин, мы и въехали в Тамру, лежащую немного в стороне от Хайфского залива. На кармелитской карте XVIII в. городок этот обозначен как христианское поселение Гефамар (Gefamar villaggio Christiano). Теперь его населяют почти исключительно арабы-палестинцы, то есть истовые сунниты, а от христиан остались только воспоминания. В наступившей темноте среди замысловатых улочек мы не сразу находим тот дом, в который держим путь. Зато, найдя его, попадаем в объятия радушных хозяев. Нас приглашают на чашку кофе, и мы оказываемся в просторной комнате, на стенах которой вместо картин висят в рамках изречения из Корана: на черном поле золотые буквы. Хозяин дома, с достоинством держащийся мужчина, поочередно знакомит нас со всеми своими домочадцами. Мы не говорим ни по-арабски, ни на иврите, и разговариваем с хозяином через Юру, что заметно расстраивает этого гостеприимного араба, который хотел бы пообщаться с нами непосредственно. Увы, мы досадуем не меньше. Единственное, что мы можем сделать вместе, это прочесть небольшую суру «Ихлас» из Корана, точнее даже, последнюю строчку, потому что в этот момент из моей головы вылетели все предыдущие (хотя, клянусь Аллахом, они там были):

Бисми-Ллахи р-Рахмани р-Рахим
Куль хува Ллаху ахад, Аллаху ас-самад
Лам ялид, ва лам юлад
Ва лам яку-Ллаху куфуан ахад!

(Во имя Аллаха Милостивого Милосердного!
Скажи: Аллах един, Аллах вечен,
Он не родил и не был рожден,
И нет ничего, подобного Аллаху!)

Чтение Корана нас просветляет: сначала хозяин, а затем и мы с Юрой спохватываемся и поздравляем присутствующих дам с 8 марта. У нас бы за это дело тут же бы выпили (иначе какой же это праздник?), и, может, даже, опрокинули по второй, но у палестинских арабов свои обычаи. Поэтому мы продолжаем пить кофе с кардамоном и удивляемся, что в такой палестинской глуши знают о Международном женском дне. Однако, пора и в путь. Хозяин провожает нас до улицы, осыпая благопожеланиями. Прощаясь, он крепко жмет мою руку и просит простить его за то, что он не знает русского языка. Я потрясен этими словами.

Из Тамры выезжаем уже вчетвером, продолжаем двигаться вдоль Хайфского залива и через несколько километров видим на горизонте огни Акко (или по другому: Акры). На мой вопрос, многое ли мы сможем разглядеть в темноте, когда приедем в крепость, Минна отвечает, что гулять по Акко нужно именно с заходом солнца, когда он выглядит особенно таинственно. Вся ценность Акко заключается в удобной гавани. На скалистом, трудном для швартовки судов Палестинском побережье хорошая гавань — очень большая редкость. По этой причине за порт Акко шла ожесточенная борьба еще в древности, когда город назывался Птолемаидой. Здесь бывали Александр Великий, Помпей Магн и Юлий Цезарь. Апостол Павел останавливался здесь по пути в Иерусалим, о чем говорится в «Деяниях». Крестоносцы облюбовали Акко и превратили его в неприступную крепость. Когда мусульмане уже отвоевали назад всю Палестину, Акко продолжал держаться, получая по морю помощь из Европы. Сюда причаливали с флотом Ричард Львиное Сердце и Филипп II Французский. Город выдержал монгольское нашествие в 1259 году, но атака египетских мамлюков 1291 года была слишком сильна: последние защитники погрузились на корабли и отплыли от пылающей крепости в сторону Кипра. Акко стал мусульманским городом. Последний раз он прославился в 1799, когда на него обрушился Бонапарт, пришедший из Египта, но, не смотря на все усилия, так и не смог взять.

Юра остановил автомобиль близ западного форта, и мы пошли вдоль береговых укреплений, слыша как с трех сторон плещется море. Оно-то и казалось самым таинственным: откуда-то из тьмы неслись белые гребешки волн, видимые только в самый последний момент, в свете береговых фонарей, за миг до того, как волна ударится о камни причала и обратится в фонтан. Две с лишним тысячи лет этому городу, и все также бьются о него неукротимые волны, с той только разницей, что вместо греческих триер, венецианских галер и английских фрегатов они раскачивают теперь в порту лишь прогулочные катера. Мы покинули набережную и по узким улочкам углубились в старый город. Улочки эти настолько извилисты и замысловаты, что без проводников заблудиться можно в два счета. Как и Иерусалим, старый Акко разделен на исторические зоны: Пизанский квартал, Генуэский квартал, квартал тамплиеров, квартал госпитальеров, — названия, сохранившиеся со времен крестоносцев. Внешне же это вполне восточный город с мечетями, караван-сараями (ханами), крытыми рынками и турецкими банями.

Мы заходим в «Колонную гостиницу» (Хан аль-Умдан), представляющую собой небольшую квадратную площадку, со всех сторон окруженную двухэтажной арочной галереей. Эту гостиницу построили еще генуэзцы, а потом реконструировали мусульманские правители. Во дворе нет ни одного фонаря, так что нам приходится разглядывать пустующую галерею при лунном свете. Теперь это музей, — красочная, но безжизненная картина, — и как-то становится жаль, что сюда не приходят, как прежде, торговые караваны, не звучит уже музыка, не льется вино, и не шумят всю ночь напролет неугомонные постояльцы. Камень без человека — мертвый камень, и если это выглядит вполне естественно на развалинах городов, например, в Кесарии или Себастии, и напоминает там о былой жизни, то пустующие здания, стоящие в целостности, напоминают о смерти и навевают печаль. Хотя, быть может, я преувеличиваю, и печаль возникла у меня совсем по другому поводу: от сознания, что наше путешествие близится к завершению, и этот старинный город в северной части Побережья, вероятно, последнее, что мы видим в этой стране.

Рядом с «Колонной гостиницей» возвышается башня с часами, построенная в 1906 году в честь турецкого султана Абдул-Хамида II. Точно такую же башню мы наблюдали ранее в Яффе, и вторую, в Наблусе. Юра уверяет, что есть где-то еще одна. Все они посвящены тому же монарху, ставшему последним правителем Османской империи. Опять это слово: «последнее»... Последний день, последний город, последняя башня... Но рано еще прощаться. Ведь нам предстоит обратный путь в Тель-Авив и Бат-Ям, и, надо думать, нелегкий. Наши друзья довезут нас только до Хайфы, а далее предлагается ехать либо на поезде (в Израиле, стране сплошных автомобилистов, между прочим, ходят еще и поезда), либо на маршрутном такси. На поезде, конечно, хорошо, — что-то новенькое, — но на ночь глядя лучше не рисковать и положиться на привычные четыре колеса.

Около десяти часов вечера покидаем Акко и отправляемся на автовокзал Хайфы по скоростному прибрежному шоссе. Весь южный берег залива и склон горы Кармель заполнен огнями: это раскинулась Хайфа, бывшая Порфирия, — большой современный город и промышленный центр, ставший также главным портом, отбив эту честь у Акко. По пути на автовокзал видим прекрасно освещенный бульвар, ведущий к подножию роскошного дворца на склоне горы. «А вот и знаменитая Хайфская гробница», — делает Юра легкий кивок головой, не сбавляя скорости. Мы понимаем, что речь идет о святилище на месте захоронения Баба, основателя нового религиозного течения в исламе, от которого затем произошел модернизированный бахаизм, «вторая самая распространенная религия в мире», как ныне уверяют ее пропагандисты. Зачинатель собственно бахаизма проповедник Баха-Улла (ум. 1892 г.) погребен в небольшом селении близ Акко, и его могила также превращена в святилище. Но если там маленький храмик, то здесь целый «Ватикан», сооруженный европейскими строителями. Хочет того Хайфа или нет, над ней доминирует это святилище, и она вынуждена ему прислуживать.

Еще на сумеречных улицах Акко мы перемолвились с Минной парой слов о бахаизме. Синкретизм бахаитов не нов (видали мы и не такое), но у них он особенно эклектичен. Моисей, Зороастр, Будда, Христос, Мухаммед объявлены «божественными воспитателями человечества», предшественниками Баха-Улла. Сам по себе перечень этот забавен. Моисей и Зороастр, Будда и Христос поставлены в один ряд. Что их объединяет? Только то, что они были религиозными деятелями, и то, что они популярны по сей день. Последний момент, думается, играет для бахаитов решающую роль. Почему в этот перечень не попал пророк Мани? Потому что о нем забыли, его приверженцы давно перевелись, и бахаитам тут не с кем работать. Синкретизм их на деле выходит эксплуатацией популярных ныне культов. А то и спекуляцией ими. Упертые самаряне, не отступающие ни на шаг от веры своих предков, ничем не спекулируют. Они не подлаживаются ко времени и рыночной конъюнктуре. Как и две тысячи лет назад у них есть только Тора и гора Гаризим. Из нынешних религий их вера самая нераспространенная. Она должна была умереть уже десять раз. Но она живет. И вызывает к себе уважение. По крайней мере, у меня.

На Хайфском автовокзале нам повезло. Мы подъехали точь-в-точь к отходу рейсового автобуса на Тель-Авив. Едва простившись с Юрой и Минной, поднялись в салон и уже через минуту неслись по прибрежной дороге, огибая гору Кармель, и далее, на юг. Автобус наполовину пуст, и те, кто сел в него в столь поздний час, направлялись до конечной станции, то есть до Тель-Авива. Поэтому остановок в пути почти не было. Один за другим промелькнули за окном Атлит, Дор, та самая Гиват-Ольга, где мы высадились утром из маршрутки, проплыла, сверкая огнями, Нетания, еще один городок, называемый Герцлия, и вот уже на горизонте показались небоскребы Тель-Авива. Вот и автовокзал. Усталость дает о себе знать, но мы приберегаем остаток сил для последнего рывка: надо пересесть в городской автобус № 10, идущий в Бат-Ям. И тут-то начинаются мучения. Насколько нам повезло на Хайфском автовокзале, настолько же не везет на Тель-Авивском. Это многоуровневое сооружение может запутать и заморочить кого угодно. Пока мы находим требуемый нам этаж и по невероятно путанным коридорам пробираемся к посадочной площадке, наступает полночь. Дальше не лучше. 10-й автобус долго не является, а когда мы садимся в него, плетется так медленно и так долго петляет по улицам, что кажется, будто ему поручили измотать нас окончательно. Удивительно, что он вообще доезжает до Бат-Яма. На своей остановке мы скорее не выходим, а сползаем, еле волоча ноги, и в первом часу ночи, наконец, достигаем дверей заветной квартиры.

— Ну, как поездка? Понравилась? — осведомляется Изя, едва мы падаем в кресла и переводим дух. — Не хотите ли теперь смотаться в страну пирамид? — тут же спрашивает он, торжественно вручая нам свой «Путеводитель по Египту». — День туда, день обратно. Визу купите на границе.

Это была бы неплохая идея, оставайся у нас деньги, а главное — какие-нибудь силы. От непрерывных поездок и походов в последние дни ноги гудели как водосточные трубы, а головы отягощались массой впечатлений. Мы поблагодарили Изю за путеводитель и напомнили, что в наших карманах лежат два билета на завтрашний авиарейс в Петербург, и что мы уже подтвердили свой вылет.

— А Египет так рядом... — покачал он головой. — Всего каких-нибудь три часа на маршрутке. Страна моей юности... Я лежал там в окопах.

Последняя ночь на Святой земле была тихой и спокойной. Умиротворенное море почти не плескалось, воздух стоял недвижим, на берегу один за другим гасли огни, и только вдали, на горизонте вспыхивал и вращался какой-то маяк. Мы не удержались, чтобы перед сном постоять немного на балконе. Завтра ничего этого уже не будет; мы простимся с пальмами, с югом, с теплом, и вернемся в мерзлую сырость и слякоть нашего Ахетатона. Да, Ахетатона... Только не египетского, а северного.

«А что? — говорю я Юле. — Встаем в пять утра. Занимаем у Изи деньги. В шесть садимся в маршрутку, в восемь пересекаем египетскую границу, в десять часов мы уже в Каире, в одиннадцать поднимаемся на пирамиду Хеопса, быстренько сбегаем вниз, ловим такси, в час пересекаем границу обратно, и к трем успеваем на самолет...» «Безумец! — слышу в ответ. — Какая пирамида? Ты и сейчас будешь отлеживаться целый месяц».

Мы бредем спать и уже через пять минут смотрим прощальные сны, в которых всплывают обрывки виденного и пережитого, Тель-Авив смешивается с Хайфой, Гаризим с Кармелем, минареты с колокольнями, и повсюду мелькают башни с часами, воздвигнутыми в честь турецкого султана.

Удалось ли наше паломничество? Конечно, нет. Мы не добрались до Масады, не были в Назарете, не посетили гору Фавор, не омылись в Иордане, в Себастии у нас разрядилась батарейка видеокамеры, а сама камера сломалась на подходе к Капернауму. Нас не пустили на могилу Иосифа в Наблусе, мы опоздали к гробницам царей в Иерусалиме, не нашли водопровод Пилата, повздорили у горы Искушения и разругались у Золотых ворот . Разве после этого можно считать поездку удачной? Еще бы! Мы видели три моря, поднимались на Гаризим и Кармель, щупали самарянскую синагогу, прошлись по ночным улицам Акко, жили почти в сердце Иерусалима, исследовали старый город вдоль и поперек, присутствовали на литургии в храме Гроба Господня, побывали в Святая святых иудаизма, христианства и мусульманства. У нас имелись лепта Понтия Пилата, кусочки мрамора с храмовой горы, из храма Гроба Господня и Капернаумской синагоги, камень с горы Гаризим, два кусочка мозаики из базилики Ирода в Себастии, галька из Галилейского моря, земля из горы Блаженств, обкатанные морем камни Кесарии, арабская куфия, одетая на меня в ущелье Вади-Кельд, вдобавок полтора часа отснятой видеопленки и две фотопленки со снимками. Наконец, большую часть времени нас водили по Святой земле превосходные гиды.

Март–апрель 2000 г. Бат-Ям—Иерусалим—Санкт-Петербург



--------------------------------------------------------------------------------


© Б. Г. Деревенский, 2004.

 

©2006